Мила Коротич 
Терракотовые сестры

Миры Упорядоченного – 

«Коротич М. Терракотовые сестры »: Эксмо; Москва; 2013
ISBN 978-5-699-64827-6
Аннотация

Великий Орлангур услышал молитву Лассии, Девы Лесов из Хьёрварда. Покинув свой Лес, выжженный в магической битве Молодых и Новых богов, она оказалась в Иорданской пустыне, что раскинулась в закрытом мире Терры. Здесь, на берегу Мертвого моря, в соленых глубинах которого скрыта величайшая тайна, Лассия получила второй шанс. Одного не знала Дева Лесов, подшутил ли над ней Золотой дракон или оказал величайшее доверие? Лассия продержалась больше двух тысяч лет на посту жрицы Ордена Равновесия, но Хаос наступает и до решающей схватки за обладание тремя мирами – Террой, Альтеррой и Арретом – остались считаные дни… Новая битва за Упорядоченное в проекте «Ник Перумов. Миры»!

Мила Коротич, Ник Перумов
Терракотовые сестры

Часть первая
Мириам

Глава 1

…Никто из детей не отзывался. Лассия больше не чувствовала их, ни одного. Все, все были мертвы, ужас и боль их предсмертных мгновений разрывали сердце девы Лесов, были и ее ужасом, ее болью.
Дубовая роща, родина и детище Лассии, серо-черным призраком отражалась в роднике когда-то зеленой поляны. Только он и оставался живым в этом выжженном войною месте: тонкий ручей стекал в ложбину между оплавившимися валунами. Стекал тихо, как слезы на щеках девы, и исчезал где-то в глубине породившей его земли. Из земли в землю. Из праха в прах.
Лассия же, когда роняла слезы в источник, видела не обгорелые стволы, а зеленую дубраву, ту, что взрастила: из желудя, из семечка, каждого в любви. Вот они, малыши, слабые, почти прозрачные, робкие и любопытные, и она гладит их руками. Они льнут к ее теплым маленьким ладошкам и растут на глазах… Вот дубки уже ростом с нее, а травяная зелень сочным ковром стелется под ноги… А вот хозяйка уже не может обнять своих чад, так могучи их стволы. Теперь они склоняются к ней, чтоб прикоснуться к зеленым материнским косам и прошептать что-то нежное…
Но снова слеза упала в источник, и вот уже пошла рябь: чернеющее небо, всполохи магического огня, зарево. Огненные шары и россыпь колючих искр, светящиеся древним волшебством мечи, дрожь мироздания от заклинаний чужих магов и смерть. Смерть ее зеленых детей, созданных для красоты и покоя, жизни и радости, не повинных ни в чем, стоящих в стороне от игрищ богов и магов, но просто оказавшихся частью этого мира, просто встретивших и разделивших судьбу сотен, тысяч, миллионов когда-то живых и мирных.
Мир Молодых Богов повержен, и даже всеблагая Ялини не защитила. Да и кто же думает в пылу сражений о том, что будет здесь после?! А когда проиграл, нет смысла жалеть о погибших, их не вернешь слезами. Не бывает войны без жертв, а уж без разрушений – тем паче. Горе побежденным. Несите его с честью. Терпите. Вы заслужили. Заслужили?
Лассия уже не могла плакать, мягкость сердца обернулась гневом. И ее дети тоже заслужили? Они – и все, кто погиб незамеченными – люди, эльфы, половинчики, травы и немые твари, звезды и воды, – кто жаждал защиты и уповал на установленный миропорядок, кто доверил себя великим богам и их свите, веря, что преданность и надежда – лучшая броня для простодушных? Они сгорели, как осенний лист над костром. И семь богов не защитили их. Даже не заметили, что не защитили. Боги, они далеко!..
– И я вас тоже не смогла спасти. – Тонкие нежные губы роняли слова, как слезы. С ними Лассия выплакала и свою кротость. – А что это за властители, если не заботятся о вверенном? Тираны! И я была среди вас?! Значит, я тоже как они. Но не народ же для владыки, а владыка для народа! Так! И все справедливо, а значит, и я пойду за вами, мои дети. Я ждала, что нас защитят, а надо было… – Изящные руки Лассии сжали посеревший жезл с навершием в виде некогда раскидистой кроны дерева. Сейчас оно было похоже на хрупкий скелет заморского коралла. – Но если бы я могла, я… Добрая Ялини, ты покинула этот мир, бросив нас умирать, почему же я живу до сих пор?! Что хочет от меня Творец? Я готова искупить или примите мою душу! – Жезл пеплом осыпался на гладь родника. И впервые дева Лесов увидела себя. Такой, какой она стала после войны.
Невысокая, очень стройная, но возраст ее уже нельзя было определить на вид. Просторный, когда-то изумрудно-зеленый плащ, стянутый на талии узким поясом из зеленовато-синих самоцветов, стал теперь серо-желтым. А камни пояса теперь не играли каплями росы, а мерцали мертвым металлическим светом. Не осталось зелени и в длинных волосах Лассии: толстые косы стали пепельно-серыми. Только яркая зелень огромных глаз, как двух последних листков, осталась от прежней девы Лесов.
– Я готова идти, Великие братья, – прошептала девушка, – я готова идти за моей госпожой и моими детьми… Хранительница, не сохранившая своих…
Золотые глаза отразились в источнике за спиной Лассии. Четыре зрачка. Рябь пошла по воде. Дева упала на колени, не оборачиваясь. Но сильные руки подняли ее и поставили на ноги. Человек надвинул на лицо капюшон бурого плаща, но сияние глаз нельзя было спрятать.
– Ты достойная дочь своей госпожи и зеленого мира. – Лассия молчала. Что отвечать всезнающему? Лишь тонкие пальцы дрожат. – А она получила второй шанс! – Орлангур уже знает, что бывает от таких слов. Да. Вот и сейчас: живой лианой седые косы сдвинулись на спину, зеленые листья глаз засияли, чуть разжались сомкнутые в смертной решительности губы. Надежда! Но еще робкая. – Но чего в тебе больше, Лассия, Бывшая дева Бывших Лесов: отчаяния, горя, страха, злости, покорности?
– Желания справиться, ради памяти павших и любви к живым, – вскинула глаза дева. – Быть пеплом, удобрившим землю после лесного пожара, стать опавшей листвой, укрывающей от морозов, помочь взойти новой зелени. Спасти, без слова «если».
Четыре зрачка сверкали ночными звездами. Великому Дракону не нужно заглядывать в глаза, чтоб увидеть, что на душе. Но он сделал шаг к юной женщине, и вот ей уже не отвести взгляд от желтоглазой вечности под бедным плащом.
– Знаешь ли ты, чего просишь, дева Лесов? Войди в источник, что течет у твоих ног. Сможешь ли войти два раза в те же воды? Так и судьба одной сущности единична в мире Упорядоченного. Менять судьбу – менять себя – менять мир. Так далеко ты готова зайти?
– Испытай, Великий Орлангур!
Особый вздох прошел по сгоревшей дубраве, всколыхнув полы плащей: Демогоргон тоже был здесь.
– Будет так, как ты просишь, но не так, как предполагаешь, – Орлангур произнес эти слова как приговор. И снова легкий вихрь обдал деву, подтолкнув к оплавленному берегу умирающего источника.
И в помутневшей глади родника вновь изменилось отражение Лассии. А за ней, отраженной, исчезали сгоревший лес и усталое небо Хьерварда. Лассия падала в воду источника, кто-то крепко держал ее за руку, но неудержимо тянул ко дну, и горько-соленой оказалась вода ее родного сладкого ручья. Зато дева успела увидеть, как черные скелеты рощи растаяли в золоте. Золотой дракон обнял их на прощание. Дальше соль разъедала глаза…
– «Горькая» отныне имя тебе. Мириам, – звуки вытолкнули девушку на незнакомый берег. Светило иное солнце.
Бледное, оно обжигало даже через мокрую одежду, доставало кожу сквозь водяную толщу. И под его лучами выгорал плащ девы, выгорали ее косы. Цвет словно смывался, уходил вниз, в воду, прячась от белого светила в синеве воды. И вода была иная, плотная, обхватывающая как тугой корсет, не желающая отпускать тело женщины. Стоя по грудь в воде, Мириам чувствовала, как тянет ее на дно и как выталкивает вверх одновременно. Нет, не разрыв, а сила возможности. Никогда она еще не ощущала так физически возможность. От ее воли, даже не от движения, зависело, где она окажется – на дне или на берегу, а может быть, так и будет колыхаться в толще воды, как водоросль или медуза. Только сейчас дева заметила, что ни водорослей, ни медуз, никакой другой живности в воде не было. Она позвала своим привычным материнским зовом, привычным жестом хотела сотворить заклинание поиска, но тело оказалось не таким послушным в плотной соленой воде. Движениям не хватило скорости, Мириам почувствовала, как отрывки сплетенной ею магии падают на дно, так и не ожив. И на зов хранителя тоже никто не отозвался. «Я теперь дева озера? Но тут же никого нет. Кого охранять? О ком заботиться?» Тишина была ответом.
Мириам сделала шаг назад, в глубину, поджала колени, закрыла глаза и мысленно представила, как солнечные лучи пробиваются к ней огненными стрелами через толщу воды. И сейчас же соленая влага залила ее по самую макушку, а холодное дно водоема бросилось ей под ноги. Мириам открыла глаза: солнечные лучи едва пробивались к ней, далеко вверху, футах в двадцати, сиял сине-зеленый жидкий купол. Но недостатка воздуха дева не испытывала. Она стояла на морском дне, словно на берегу, а когда попробовала сделать шаг, сделала его легко, лишь с небольшим сопротивлением, словно путаясь в густой траве своей любимой рощи. «Я теперь дева озера?» – снова спросила она саму себя, надеясь услышать ответ Великого Дракона. Но тут воспоминание о погибшей дубраве, о том, как Лассия ступала по ковру из трав, ярко вспыхнуло в сознании, и ревнивая глубина вытолкнула вверх изменщицу-деву.
Вынырнув из соленой воды, Мириам-Лассия направилась к берегу. Он тоже разительно отличался от привычных и любимых ею лесов. Большие каменные валуны возвышались над водой. Нигде не было ни травинки, ни куста зелени, зато словно мхом облеплены прибрежные скалы крупными серыми шубами из кристаллов соли не меньше чем на три фута над водой. Под нещадно палившим чужим солнцем соль тускло посверкивала. И место было бы унылым, как наказание, если бы не синева воды. Глубокий бирюзовый, переходящий в ультрамариновый, цвет радовал глаз. Блики света играли на мелкой ряби поверхности, а напоенный солью воздух не оставлял сомнений… «Это море! – поняла Мириам. – Но какое-то оно неживое…»
Выбираясь на сушу, дева чувствовала, что соленая вода, высыхая, покрывает одежду, кожу, волосы тонкой корочкой мелких блестящих крупинок, стягивает, вызывает сильнейшее желание отряхнуться, расчесать в кровь зудящее место. Она ясно видела свои белеющие ресницы, ставшие к тому же еще и тяжелыми, а волосы – жесткими, как пеньковая веревка. Еще не дойдя до прибрежных камней, Мириам уже жаждала скинуть с себя ставший жестким плащ. А соляная корка на лице, казалось, вот-вот начнет кусками отваливаться. Дева зачерпнула ладонью воды и плеснула себе на лицо, чтоб на время облегчить зуд, но через мгновение ей было уже не до этого…
Словно взорвалось что-то в небе, разорвав ткань мироздания: солнце и луна засияли одновременно, но каждая на своих небесах. Облака понеслись беззвучно в лихой безумной гонке, меняя цвет от белых к чернильным через пурпурный. Затем треснули и сами небеса, изогнувшись рваными складками, то голубыми, то бархатно-черными, испещренными точками звезд. И словно кто-то гигантской ложкой замешивал варево у горизонта, стягивая туда, к дальнему краю, потерявшие порядок небесные своды.
Поднялся ветер, и бирюзовые волны, став фиолетовыми, взъярились и накрыли Мириам с головой. Они тоже тянулись туда, к горизонту, где завязывалось в узел пространство. Дева чувствовала, что тянет и ее, словно невидимые нити из каждой клеточки ее тела вытягивал магический узел. Она не сомневалась, что магический. Ей, пережившей гибель богов Хьерварда, вид полыхающих небес был знаком не понаслышке. Но тут сила словно уходила из всего, что было в мире, притягиваемая котлом за горизонтом. Адская боль пронзала тело бывшей Лассии, все еще стоявшей по пояс в воде. Она попыталась защититься заклятием отстранения, но словно увидела, как творимая ею волшба паром отлетает и уносится прочь на запад к уже почерневшему водовороту небес. Боль усилилась. Лассия почти потеряла сознание, ей стало трудно дышать, ноги подкосились, и дева рухнула в теплую воду. Та приняла тело ласково, и боль моментально прошла.
Обновленная, она снова попыталась встать, но тут сильнейший толчок, дрожь земной тверди помешали ей. Вода смягчила удар, накрыв волной, как одеялом, обняв и удержав. Но Лассия-Мириам видела, как рушились прибрежные скалы, как опрокидывались валуны, как вздымалась морская пучина, словно живот роженицы в схватках. Сомнений снова не было: и здесь, на новой родине бывшей хранительницы, шла магическая битва.
Откуда-то с искореженных небес появились хоботы вихрей. Смерчи, закрученные страшной силой, двигались в сторону моря. То и дело они разражались молниями: зелеными, белыми, лиловыми. Ощупывая темными хоботами путь, вихри сами словно исполняли ритуальный танец: два самых мощных смерча, исторгая сине-черные молнии, кружились друг с другом, пульсируя и приседая в унисон. Остальные, более тонкие, раскачивались из стороны в сторону, вытягиваясь вверх к разорванному небу, и кружили хороводом вокруг темных гигантов. Бешеная пляска ветряных столбов тем не менее имела четкое направление: все двигались к морю.
Вот первый, меньший из хоровода, дошел до прибрежной полосы. Самый тонкий из всех, он тем не менее доставал до разорванных небес, а в обхвате был не меньше сторожевой башни. Разворотив валуны, раскидав их, как ватные шарики, гигантский хобот прикоснулся к воде. Мириам увидела, что сам смерч точно соткан из темного ветра, в его спиралях она смогла различить проносящиеся то и дело лица и силуэты. Они изгибались то в корчах боли и ужаса, то в беззвучном демоническом смехе, то разлетались на куски и вновь скручивались в нечто целое. Словно в гигантской колбе из ветра и тьмы были заточены существа, похожие на людей, и не только. Эльф-лучник тщетно пытался вырваться из воздушной тюрьмы, совсем не величественно дрыгая ногами и руками. Косматая ведьма же хохотала, оседлав силящегося скинуть ее гнома. Рой летучих мышей держался за ее спутанные патлы, закручиваясь в вихре, как черный плащ. Саламандра непрестанно искрила, согнутая пополам злым смерчем. Злобный гоблин уже внутри вихря, видимо, схватил за косу девушку в длинной рубахе, жертва в отчаянии кромсала свои волосы маленьким женским кинжалом… Были и другие; деве привиделся даже молодой дракон, еще совсем кроха, в мягкой перламутровой чешуе, с липкими, нелеталыми, видно, крыльями. Его большие лиловые глаза слезились то ли от боли, то ли от пыли. Он беззвучно разевал рот, наверное, звал родителей.
Мириам не слышала ничего, кроме грохота рушащихся скал и шума бьющего по щекам ветра. Она так и стояла по пояс в воде, совершенно спокойной воде, не дрогнувшей даже при приближении торнадо. Более того, зловещий смерч, коснувшись поверхности моря, вдруг взвыл, как ошпаренная кошка, и отпрянул назад, на берег. Его основание покраснело, словно от ожога, он даже поднял его повыше, и вместо того чтоб всосать в себя воду, смерч стал разбрасывать береговую гальку, как злой мальчишка бьет окна вредных соседей. Потом вихрь рванулся назад, в круг своих сородичей, все еще чинно выступающих в танце, но те сомкнули строй и стеной пошли на младшего. Два гиганта двигались позади, словно командуя.
Маленький вихрь теперь уже сам рвался прочь от моря, но более крупные вихри загоняли его, как охотники зверя, встав полукругом, то смыкаясь, то разбегаясь, но не выпуская жертву. Наконец им удалось сломить сопротивление, и маленький смерч с воем дошел до воды. За ним оставалась глубокая борозда из раскиданных и оплавленных камней. Вот сейчас Мириам-Лассия была рада, что вокруг не было ни травинки, ни деревца. Они точно погибли бы в пляске гигантов.
И вновь маленький смерч передернуло от соприкосновения с морской синью, но путь назад ему был отрезан. Большие столбы теснили его все сильнее. В корчах младший вошел в воду, но не продвинулся больше чем на десяток футов: хлебнув соленой воды, заполучив ее в свои недра, он покраснел, раздулся, вспыхнул изнутри, став прозрачным на мгновение, и Мириам-Лассия увидела, как белым огнем охватило все существа, и без того мучившиеся внутри. Чешуя молодого дракона почернела, готовая обуглиться, лиловые глаза подернулись пленкой, из-под век покатились кровавые слезы. Сердце Лассии сжалось. Не помня себя, она взметнула руки в известном ей простом заклинании исцеления, но оно осыпалось с ее ладоней вместе с кристаллами морской соли. Смерч же продолжал дрожать в агонии. Лассии казалось, что она слышит предсмертные крики заключенных в нем существ. Через мгновение смерч упал, окаменев, в нем больше не было ни жизни, ни подобия ее. Стеклянным мостом, в чью толщу вплавились тела, он протянулся к центру моря. Там образовалась черная воронка, радужное сияние возникло над ней. Соленая вода вскипала, пытаясь залить образовавшийся мост, накидывалась на него, отгрызая мелкими кусками. Но он держался, хоть и покрывался с каждым мгновением все большей соленой коркой.
Диким свистом и воем, похожим на хохот, встретили гибель товарища другие смерчи. Из полукруга они перестроились в ряд, намереваясь по телу его двинуться вглубь. Дева видела, что и в их чревах полно существ: живые столбы намеревались унести их с собой в бездну. Еще не утратив способности сочувствовать живому, Мириам слышала внутри себя скорбный многоголосый вой и зов о помощи, похожий на смертный плач. Он прорывался через визги и отчаянный, истеричный хохот. Вой ветра и шум волн играли им аккомпанемент.
Вот первый черный хобот наступил на мост из мертвецов. Он не покраснел и не обжегся, как убитый. Он лишь попробовал путь на крепость, сделал хобот поуже у основания и, чуть помедлив, двинулся вперед к открывавшемуся радужному свечению, все разраставшемуся над воронкой. Волны моря взъярились, но не могли достать победно шествующего по трупному мосту. С удвоенной силой они вгрызались в переход, но слишком широк он был, и уже второй и третий смерчи шествовали за первым, достигшим сияния. Отчаяние охватило деву, и вдруг она почувствовала огромную силу, словно не в соленой морской воде стояла, а в потоках межмирового астрала, где плещется чистая магическая энергия.
Тем временем к краю моста подошли и самые крупные, главные смерчи. В них не было схваченных существ, заметила Мириам. Она ощутила, что там, подхваченный вихрем и разложенный на мириады частиц, закручен кто-то один, кто-то с огромной магической мощью, живой, хоть и практически развоплощенный. Четыре меньших смерча в почтении присели перед скрытой силой своих господ, словно уступая дорогу. Узкий мост, истончающийся с каждым мгновением, оказался слишком тонким для двух гигантов. И тогда из центра каждого гиганта ударила ослепительная молния. Четыре вспышки – и четыре мертвых смерча полетели в воды, став новым ковром под ноги повелителям.
Довольно заурчав, те двинулись ко все расширяющемуся нежному сиянию. А Мириам-Лассия зажала уши. От предсмертного крика тысяч существ кровь засочилась у нее между пальцами. И ее собственные багряные капли стали последними в чаше терпения.
Не помня и не понимая, что она делает, дева закричала и вскинула окровавленные ладони в магическом жесте и прокричала заклятие, повторить которое сама бы уже не смогла. Даже не вспомнила бы, что именно и как она сделала. Только соленая вода под ее руками вдруг послушно поднялась в гигантский вал. Выше самого высокого смерча, обнажив соленое дно, вскинулась волна и тугой прозрачно-синей струей ударила в один из вихрей-гигантов.
Мост под ним рухнул, и, оказавшись в соленой воде, смерч скорчился, свился в сферическую капсулу размером с ладью, покрылся пылающими пузырями, словно ожогами. Его собрат отскочил на берег и в диком вое бросился прочь от моря, расшвыривая все на своем пути.
– ААААА… иииииииииии! – кричал смерч. Может, кто-то другой услышал лишь завывание ветра, но Мириам точно знала – смерч кричал и уносился в ужасе.
Гигантская волна, вызванная волшебством Мириам, прорвала берег, унеся с собой скалы. Часть воды не вернулась. Да и сама волшебница не устояла на ногах. Магический удар оказался таким сильным, что ее опрокинуло навзничь и откинуло. Вода накрыла деву, и воды сомкнулись над ней, как склеп. Теряя сознание, Мириам успела почувствовать только обрывок мысли: «… справилась!».
Она уже не видела, как соленая вода довершила работу, разъев и обрушив остатки стеклянных мостов. Не видела дева, как истаяло разноцветное сияние над воронкой в центре моря, и сама она схлопнулась, но обожженная капсула успела вплыть туда. Тот, кто был внутри, не отказался от своей цели. Пузыри на поверхности эллипса вытягивались в многочисленные щупальца. Капсула стала многоногим чудовищем, прорывающимся к отверстию. Кристаллы соли мгновенно облепляли каждую конечность, наращивали слой за слоем, и та, покрытая коркой, в конце концов отваливалась. Чудище отбрасывало отяжелевшую часть и тут же отращивало новую, несмотря на видимую боль. Вот так, отталкиваясь каменеющими щупальцами, монстр добрался до пенящейся воронки и рухнул туда.
– СССХххРРРаМнН! – пронеслось над сглотнувшей его пучиной, и твердь земная содрогнулась еще раз. С этим последним ударом все закончилось.

Глава 2

Мириам очнулась на берегу. Солнце светило ярко и спокойно. Припекало. До боли в глазах, невозможно ярко сияло совершенно тихое море. Оно словно подернулось маслянистой пленкой. И даже мелкая рябь не играла на его поверхности. Но все тело болело, кожу стягивало и сушило. Острая галька давила спину. Дева с трудом приподнялась на локте: мышцы не слушались, а высохшая под зноем одежда и волосы, она чувствовала, стали тяжелыми и жесткими от соли. «Наверное, я давно здесь лежу, – отметила про себя бывшая Хранительница, – плащ уже высох, и море такое спокойное, как будто не было ничего».
И как отзвук красоты и покоя вокруг дева почувствовала, наверное, впервые за всю свою долгую жизнь, сладкую истому, разлитую во всем вокруг, даже в ее теле. Она, а не боль или усталость после битвы с гигантскими вихрями, прижимала к земле, растворяла силы и мысли. Слияние с чем-то новым, неизведанным, полное и приятное, овладело каждой клеточкой женского тела, заставляя забыть все старое, прошедшее уже.
– А это даже красиво, – сказала сама себе Мириам, поднеся ладонь к глазам, – словно иней на дубовом листе.
Мелкая соль покрывала кожу, некогда белую и нежную. Сейчас же руки Мириам были загорелыми, смуглыми. Дева потянула прядь волос, стряхивая крупинки. Седину и пепельный цвет соль унесла с собой: локоны теперь стали черными. Но перемены не испугали. Ведь так естественно меняться, измениться, если просишь о новой жизни и великий Орлангур толкает тебя в купель нового мира. Вот и одежда изменилась, стала липового цвета или даже как чуть увядшая белая роза. Воды моря выстирали платье почти добела, как тут не улыбнуться мысленно?!
– Какого цвета у меня глаза? – вслух спросила дева. И подивилась своему голосу, глубокому и сильному, скорее низкому.
– Цвета дубового сока, темно-коричневые, – раздалось в ответ. – Заботься о своем новом теле. Другого здесь не будет. – Тень упала на белый берег рядом с Мириам.
Тень дракона, но присел на песок ее хозяин в образе человека. Мириам села, хоть это получилось у нее и не сразу. Пришлось превозмогать тяжесть и истому во всем теле, но не говорить же с Великим Духом Познания в позе полудохлой рыбы, подергиваясь. Тот тем временем уселся рядом и все свои восемь зрачков вперил в искрящуюся бирюзовую даль моря, давая деве возможность привести себя и свои мысли в порядок. Затем подобрал округлый коричневый камешек и запустил его в воду. Тот долго прыгал по поверхности воды, как по гладкому полу, затем вспыхнул желтым огнем и в виде такого светящегося фонарика медленно погрузился в пучину.
– Достань его, – не оборачиваясь к Мириам, ровно, без выражения произнес Орлангур. – Достань, и я кое-что расскажу о твоей новой судьбе. У меня достаточно времени, чтобы ждать, когда ты сама разберешься. Будешь бултыхаться во времени и мире, пока не освоишься. Я представляю, сколько это в годах. А ты – не представляешь. Но можешь выбрать и более короткий путь к цели: придется побарахтаться в воде, встать и принеси мне светоч.
Двигаться совсем не хотелось, даже знать не хотелось ничего, настолько крепки были объятия волшебной неги, но они же и напугали: «Так я потеряю себя, если не справлюсь. Если не пойму законов нового мира». Решение пришло само собой. Дева встала и пошла. Осторожно и медленно входила она в тяжелую маслянистую густую жидкость, которой оказалась гладкая синева. Совсем не такой она запомнилась в битве Мириам. Погружение совсем не было трудным, но не было и освежающим: вода оказалось теплой, и долго пришлось идти по мелководью. Сто шагов, сто двадцать… Наконец глубина достигла талии, потом груди, плеч. Дева нырнула, вытянув руки вперед, и открыла в воде глаза. Светоч сиял спокойно и ровно. Никакого сопротивления, никаких трудностей. Мириам вынесла его на берег, слабо удивившись его легкости и тому, что никакой магии в нем она не чувствует. На воздухе светящийся камень тут же покрылся коркой соли и погас. На ладони у девы вместо живого огонька лежал голыш.
Орлангур взглянул с удовлетворением. По крайней мере, промокшей ныряльщице так показалось.
– Теперь хлопни в ладоши и произнеси заклинание очищения, – повелел Дух Познания, смежив веки. – Да брось ты этот камень, раз он тебе мешает. Что ты с ним носишься?!
От последнего повеления Мириам оторопела: как бросить? Взять и бросить? Разве светоч не стал магическим талисманом, наградой за бой с черными смерчами? Зачем тогда сотворил его и посылал в море?
Всеведущий Дракон издавал какие-то странные звуки, похожие на сдавленное шипение. Глаз при этом не открывал. А Мириам совсем растерялась. Так и замерла по колено в воде с высохшим камнем в руках, когда поняла: «Да он издевается!». И с возмущением отшвырнула камень.
А Золотой Дракон уже открыто трясся от смеха.
– Ты очень органично входишь в этот мир, жрица равновесия, – наконец успокоившись, сказал он прежним, сильным голосом. – Совсем почти как человек. С мыслями и чувствами, готова попирать столпы Упорядоченного, сотрясать по возможности пласты реальности, проходить через непроходимое, и пасующая перед тем, кто над тобой смеется. Выйди на берег, на берег твоей новой родины. Ты станешь хранить ее тайну и силу.
– Вот это?
Мириам ужаснулась: ее, Хранительницу Леса, окружала пустыня, гористая и безжизненная. Соль хрустит под ногами. Ни травы, ни столь любимых ею деревьев. А из зелени только маслянистая вода.
– Да, ты прекрасно с нею управляешься. Уже проявила род своей магии. Потом поймешь, какой именно. Знай только, не должно это место попасть к тем, чьи руки и помыслы суть разрушение.
Никогда бы дева Лесов Лассия не дерзнула противоречить и перебивать Великого Духа Познания, но ведь сам он дал ей другое имя, другую внешность и воздух нового мира, похоже, совсем изменил кроткую деву:
– Несправедливо, Великий! Тут же выжженная солнцем земля, а я… Ты наказываешь меня! Лучше убей просто! Тут камни, и соль, и песок, и даже ила в воде нет! Ничего живого! Несправедливо; я думала, мне доверят жизнь, а…
– А речи о справедливости не было. Только о втором шансе. И он был дан тебе. И ты снова справилась только на «почти». Как и в первый раз, в дубовой роще, ты стояла и смотрела на гибель живых, решив, что кто-то за тебя спасет твоих, кто-то более могущественный, кто-то великий вмешается. А потом лила слезы на пепелище. Стоя здесь, в море соленой воды, подобной слезам, выплаканным тобою, ты снова стояла и смотрела…
– Я растерялась, но не струсила. – Щеки Хранительницы пылали, она знала: Орлангур прав и не прав одновременно. Он говорил суровую правду, не давая спрятаться за чувствами, как за одеждой. И оттого Мириам чувствовала себя голой под взглядом этих восьми зрачков.
– По суду без страстей ты снова виновна в гибели живых существ, так как не остановила брандейцев сразу же. И будешь причиной еще немалых смертей. Слуги хаоса остались живы и даже прорвались в другой мир Упорядоченного. Заслуживаешь ли ты после всего сделанного даже мысли о снисхождении? Справедливо ли просто оставить тебя в живых?
Человек на песке потерял четкие очертания, его образ задрожал, как мираж в раскаленных песках, и золотое сияние чешуи пробилось сквозь телесные черты, слепя и выжигая сомнения в справедливости сказанного. И из огня воспоминаний на Мириам смотрел молодой дракончик, заживо сгорающий в петлях стекленеющего смерча, безмолвно кричала девушка с косой, клоками отрезанными прядями волос, первородный эльф прикрыл в предсмертной муке свои фиалковые глаза… Их всех и многие тысячи других в одно мгновение увидела дева. Они стояли длинными, уходящими в небытие рядами, меж зеленых дерев ее дубравы, и тела их плавились, становясь черной сажей. Стыд и горе, бессильное горе пронзили сердце Хранительницы.
Но злое сияние погасло, жар сменился светом, и марево, окутав светящуюся фигуру, снова придало ей форму человека на песке. Тот же вздох, что слышала Мириам, будучи еще девой Лесов, сейчас погасил пламя гнева. Демогоргон был рядом со своим братом.
– Но Творец создавал своих детей не для сведения счетов. Потому ты и жива и будешь жить здесь, пользуясь силой, что я тебе оставляю. Если бы ты не дерзила, то я сказал бы просто, что тебе надо делать и зачем, а теперь только: отныне, Мириам, ты – жрица ордена Равновесия, храни мир в этом месте и в этом Мире, пока не сменит тебя кто-то с таким же даром, что и твой.
Орлангур поднялся и пошел прочь, не оборачиваясь более на нареченную жрицу. С каждым шагом он все больше терял человеческий вид, и на прибрежном песке не оставалось следов его поступи. Бело-золотой дракон ушел в отвесную каменную стену.

Глава 3

– …А потом ты встретила отца? – черноглазый кудрявый юноша развел плечи, поиграв уже хорошо очерченными мышцами. Холщовая свободная рубаха нежно-зеленого цвета с большим вырезом горловины не скрывала его атлетического телосложения. – Пока я слушал тебя, у меня накопилось много вопросов. Но, как воспитанный сын, не буду прерывать рассказа матери.
– Я слышу иронию в твоих словах, Кайно, или это только призрак материнских страхов? – улыбнулась красивая цветущая женщина. Она попыталась обнять сына, но тот уклонился, сверкнув темнотой зрачков из-под густых ресниц.
– Мам, ты говоришь по-восточному цветисто. – Свести все к шутке и уйти от темы сын Мириам умел. – Почему бы просто не продолжить рассказ? Другого подарка на день рождения я и не жду уже давно. Сколько мне лет сегодня, напомни…
То ли шутка, то ли вызов. Мать задержала взгляд на красивом орлином профиле сына. Заходящее солнце делало его мягче. На вид ему двадцать. Не больше. Но это только на вид. Обычай отмечать день рождения каждый год – дань обычаям мира Терры. Но какой в этом смысл, если живешь уже не один местный короткий век? «Хвала Творцу, что Орлангур выбрал нам место, где смена сезонов не слишком заметна… Но иногда я думаю, что это похуже Хеля…» – Мириам улыбнулась своим мыслям, но не сводила глаз с сына. Тот улыбку посчитал ответом и отвернулся.
– Ты совсем мальчишка и всегда им будешь. – Что она еще могла сказать?! – К тому же ты не прав насчет подарка. Давай будем считать тебя совершеннолетним с сегодняшнего дня.
Женщина протянула сыну искусно вышитый пояс.
– Теперь ты сможешь, как мужчина, носить на нем меч или что захочешь. – Ей было приятно видеть, как загорелись глаза юноши.
– Отцовский меч?
Нет, он, право, ненасытен!
Мать завязала пояс на талии сына. Широкая рубаха отрока сразу стала взрослой одеждой. И Кайно отвлекся, залюбовавшись редкой красоты работой: весь пояс был словно выложен листьями никогда не виданных им деревьев, округлых и резных одновременно, между ними – камни бледно-желтого, отливающего металлом оттенка.
Порыв ветра принес с моря удушливый запах серы. Мириам вздохнула. Тени финиковых пальм спасали от палящих лучей, но от удушливого аромата – нет. За сотни лет на берегу Мертвого моря женщина так и не привыкла к запаху. Потому что знала его первопричину: остатки и останки волшебных существ, гибель которых она видела. Или даже стала причиной, как сказал Дух Познания.
– Давай продолжим беседу вечером, в прохладе, – предложила Мириам, – у меня еще есть дела по хозяйству. И спустись к морю, сын. Посмотри, нет ли путников. И ты знаешь, что делать…
«История на сегодня окончена», – понял Кайно, и нельзя сказать, что это его радовало. Откупиться подарком, пусть даже таким прекрасным, о нет, мама! Не получится. Мать скрывает слишком многое, но только разогревает так решимость узнать правду: и о себе, и об отце, которого никогда не видел, и о своей миссии здесь, на берегу этой лужи с солью, и о странных путниках, которых всегда чует, и вообще! Что именно «вообще», Кайно не представлял точно, но был уверен, что «вообще» существует и реально, но мать не хочет о нем говорить.
Вот и сейчас он снова убедился в материнском чудесном «вообще» чутье: на горизонте, по седой прибрежной полосе, мчались во весь опор всадники на верблюдах. Да, рассказ о семейных тайнах на сегодня действительно окончен – вечером будет не до разговоров с матерью, найдутся собеседники поинтереснее.
Кайно дальше делал, как учили: первым делом посмотрел на небо, нет ли знака, но не увидел ничего, кроме пылающего белого шара солнца. Что за знаки там мать умудряется видеть? Затем повернулся лицом к распадку с источником, где они жили с матерью, и сделал несколько заученных жестов, произнеся нараспев непонятные слова. Как велела всегда в таких случаях мать, представил парящего над домом коричневого сокола. Вновь ничего не увидел глазами, но, как утверждала Мириам, это и не обязательно: те, кто должен, сами увидят, если все сделал правильно. Эти действия помогали на время скрыть от посторонних их долину. Так, по крайней мере, утверждала Мириам. Вроде работало, но сам Кайно разницы не видел. Затем, уже от себя, юноша взял соляной булыжник поувесистей и сел у входа в распадок в тени самой первой из финиковых пальм. Прислонившись спиной к шершавому стволу, Кайно пошарил у ее корней и достал давно припрятанный там египетский систр – подарок одного из гостей, побывавших как-то в их финиковой роще. Мать тогда велела ему выбросить игрушку в море, сдвинула черные брови и посмотрела недобро. Но бубенчики так жалобно звякали, пока мальчик нес их к берегу, и так был не похож их звон на привычные звуки пустыни, что Кайно не смог. Впервые ослушался матери. Сейчас, чтоб скоротать ожидание, сын Мириам постукивал звенящей погремушкой о ладонь. Колокольчики издавали свое «дзинь», и от этого становилось как-то веселее.
А всадники на верблюдах приближались. Уже отчетливо было видно: трое, в полосатых одеждах. Непонятно, мужчины или женщины, но по виду – не простые бедуины. Египтяне. Скачут быстро, словно убегают от кого-то. Или идут на зов. На всякий случай юноша спрятался за пальму. И тут же всадники словно потеряли направление. Закружили на месте, задергали верблюдов за поводья. Всадница, теперь Кайно мог точно разглядеть, всадница на самом маленьком верблюде нерешительно тронулась вперед, к пальме, но глаза ее блуждали бессмысленно. «Она действительно не видит меня! – обомлел парень. – Мама научила меня защитному заклинанию невидимости, а я не понимал, что делаю!» А еще он почувствовал что-то вроде гордости: он все делал правильно, получается, что он – маг в какой-то мере. И это открывает много возможностей… Кайно не задумывался, его ли это мысли и какие возможности открываются.
А тем временем всадница с кипящими смолью глазами, закутанная в полосатую материю, искала его взглядом. Кайно видел, как блестят на очень смуглом, практически черном лице белки глаз, как яростно сжимают богато украшенные поводья тонкие руки в перстнях. Он угадывал стройную фигуру под ворохом льняных покровов. А она тем временем закричала:
– Я слышала египетский систр, господин! Я слышала тебя! Господин, отзовись! Нам нужна помощь! Тот, кто играет на инструменте доброй Хатор, не допустит гибели от рук злодеев!
Ее голос звенел, как колокольчики: звонко и жалостливо. И Кайно опять сломался. Вышел из тени пальмы, держа систр в одной руке, а соляной булыжник – в другой. На всякий случай. Двое оставшихся всадников тут же подскочили к нему. Это оказались воин и еще одна женщина, постарше.
– Мы ищем защиты и убежища, – заговорила она хриплым голосом, – на наш караван напали. И преследуют сейчас.
Подтверждая ее слова, в песок рядом с ней воткнулась горящая стрела. Вторая попала в горб верблюда чернокожей девушки. Тот громко заревел, шерсть на нем вспыхнула синим пламенем, и с громким хлопком животное превратилось в кучу смрадной слизи. Единственный мужчина из троицы, воин с лицом без выражения, соскочил со своего верблюда и выхватил огромный кривой меч из-за пояса.
– Илилилилилилилилилилили!!!! – разнеслось многоголосое над серыми скалами.
– Господин, спаси! – девушка-колокольчик упала к ногам Кайно. – Ифриты убьют нас! И пожрут наши души, как горсть фиников!
А защитник-египтянин, похоже, уже не верил в помощь какого-то юнца в зеленом.
– Возьми моего Иси и скачите с госпожой дальше, я задержу этих сынов гиены, пусть это даже будет стоить мне бессмертной души. – Тон голоса не терпел возражений. – Звезда миражей не должна попасть к ним в руки! Скачите!
Кайно залюбовался черно-синей сталью клинка. Ему даже показалось, что тот загудел в ответ. Сила исходила от воина или от меча, не важно. Но Кайно захотел быть похожим на него, а не на сына своей мирной матери, только и делающей, что рассказывающей сказки и топящей в море подарки нечастых гостей.
А ифриты тем временем наступали. Они поглощали пространство гигантскими скачками, удивительно, как только троица могла уйти от них на простых верблюдах… Огненные тела троих злобных существ парили над поверхностью земли. Каждый высотой не меньше чем в 7 футов, злобные духи громоподобно хохотали. Но они были не одни: каждый из них нес на плечах не меньше десятка простых воинов-людей в синих одеждах. Они-то и пускали стрелы, их клич разрезал тишину морской пустыни. Только Асфальтовому морю было все равно: на его поверхности, даже просто над ней огненные духи не летали. Сомнений в их намерениях не оставалось, а судьба воина-одиночки казалась предрешенной, хоть и героической.
Но тот взмахнул своим вороненым клинком. Безжалостное солнце пустыни заиграло на нем, и отблеск только попал на первого из огненных духов. Тот взвыл яростно и затрясся, сбрасывая восседавших на нем людей. С боевым кличем египтянин кинулся на врагов, один против десятка. Вороненый меч вступил в дело. Воистину, то был не простой клинок! И владеющий им стоил армии! Десять против одного – не больше десяти минут схватки! Первый из разбойников остался без головы. Второго египтянин разрубил пополам, как зрелую тыкву. Вот упал третий: его воин прикончил ударом снизу вверх. Потом сине-черный меч превратился в сплошной стальной вихрь вокруг своего хозяина. Даже ифриту досталось от волшебного клинка: он заревел, получив рану в пылающий живот, и, разозленный, взвился в облака, чтоб оттуда огненным шаром низринуться на непокорного, но в самом конце полета он резко изменил траекторию и помчался на беззащитных женщин и юношу в зеленом. Готовые погибнуть, те сгруппировались, и темнокожая юница прикрыла собой старшую, чтоб дать ей больше шансов выжить в аду ифритового пламени. Но солдат угадал маневр и, раскидав нападающих людей, успел подставить гудящий клинок на пути духа. Тот вспорол огненный живот, как рыбье брюхо. И из чрева ифрита полился дождь пылающей серы, погребая под собой и воина-египтянина, и убитых им врагов. Сам великан рухнул в море, испустив предсмертный крик. Первый натиск был отбит. Но слишком велика цена победы. Оплавленный синий клинок лежал на песке, посыпанный пеплом его последнего владельца. Женщинам не на кого больше было рассчитывать. И Колокольчик, оставив свою спутницу, метнулась к осиротевшему мечу. Он показался особенно гигантским в ее маленьких руках.
Другие ифриты приближались. Уже готовая вскочить на уцелевшего верблюда, Колокольчик бросила прощальный взгляд на Кайно.
И тот наконец решился:
– Не женское дело носить оружие, госпожа! Двум женщинам не спастись, когда их преследуют духи огня и банда разбойников. – С этими словами парень отнял меч у чернокожей и засунул его за подаренный сегодня пояс. – Систр больше подходит для ваших рук. Идите за мной. И быстро.
С этими словами он взял под уздцы верблюдов и повел животных в тень финиковой рощи в распадке. Женщины и не думали возражать. Кайно испытал новое и очень приятное чувство: ему подчинялись, за ним следовали. Привыкший сам подчиняться матери, даже если не понимал, что делает, он почувствовал себя мужчиной. Оттягивающий пояс меч усиливал это чувство. Уже понимая, что он делает, особенно старательно Кайно повторил защитные жесты и слова, пряча свою долину от посторонних глаз. Теперь на берегу остались только следы недавней битвы: обгоревшие тела да цепочка верблюжьих следов. Маслянисто-синяя поверхность моря приняла тело ифрита беззвучно и снова была спокойна, даже рябью не подернулась. Но и тут юноша знал, что делать: заклятие ветров мать вложила в него еще с детства, хотя он думал до сегодняшнего дня, что просто напевает песни с материнской родины. Сегодня словно пелена спала с глаз Кайно. Он сотворил волшбу сознательно, чтоб замести следы. Поднявшийся с моря поток душного воздуха ударил им в спину, но тут же улегся. Дева-Колокольчик, казалось, глядела на парня с восхищением, но прятала глаза, как только замечала, что он смотрит на нее.
– Наша госпожа – придворная дама Египта, она отблагодарит тебя за наше спасение, – произнесла старшая из женщин, – наша же благодарность безмерна и бессчетна, как крупинки соли на берегу этого Восточного моря.
Кайно ответил церемонным поклоном, но без слов. А за воздвигнутой преградой невидимости два ифрита, еще более крупных, чем первый, поверженный, носились в ярости от потери добычи. Расшвыривая смертных со своих плеч, они завывали неистово. Но, как понял Кайно, так и не видели, куда пропали беглянки.
Мириам, разумеется, приняла гостей, но была молчаливей, чем обычно. Вежливо слушала, улыбалась комплиментам старшей из женщин, светлокожей Султаны, а та вовсю расхваливала ее стряпню, восхищалась прекрасными пальмами долины и ее хозяйкой.
– Не сочтите за дерзость, почтенная Мириам, но мне трудно предположить, сколько вам лет. Мало кто из придворных дам может похвастать такой цветущей красотой при таком взрослом сыне. И стада ослиц, в молоке которых купаются дамы по примеру моей госпожи, я не вижу в вашем оазисе. В чем ваш секрет? Он превратил бы вас в богатую и знатную, раскрой вы его мне. А я уж позаботилась бы о том, чтоб сделать его доступным только для избранных, а потому желанным для всех дам не только Египта, но и Рима.
Мириам слушала вполуха. Зато наблюдала вполглаза за сыном. Да тут и четверти хватило бы, чтоб заметить изменения. Кайно был здесь, в ярком круге света возле огня, но весь устремлен во тьму ночи. Причину материнский взгляд тоже различил сразу. Маленькая чернокожая нубийка с кипящими смолью глазами и сотней жестких косичек сидела у края навеса. Только благодаря тяжелым золотым подвескам косички свисали в гладкую египетскую прическу. По обычаю ее страны, на девушке была льняная набедренная повязка, чуть выше колен, но чтоб не впасть в немилость хозяйки финиковой рощи, к ужину Кали, так ее звали, вышла, надев еще немного кисеи и очень много длинных ожерелий из самых разных материалов. Золотые пластины и серебряные цепочки смешались на ее груди с коралловыми шариками, нитками ракушек и жемчуга, и даже костяные подвески и бронзовые бубенчики были там. Широким передником они спускались с тонкой девичьей шеи, скрывая маленькие упругие груди и мягкий живот.
Скромно сидела Кали у края света, лишь иногда поднимая глаза то на говорящую Султану, то на Мириам, но никогда на Кайно. И эта женская покорность сводила парня с ума. Если бы она смеялась и пела, танцуя жаркие танцы своей дикой родины, юноша отвел бы глаза и запретил бы себе смотреть на длинные стройные ноги эбонитового цвета. Он ушел бы считать звезды на вершине холма или смотреть на лунную дорожку на морском берегу и справился бы с дразнящим призраком и звенящей плотью, забыв все наутро. Но нубийка сидела и молчала, потупив глаза, и только ее гладкая черная кожа требовала прикосновения в отблесках мирного огня.
Потом Кали как-то незаметно растворилась в темноте. Так незаметно, что даже Кайно пропустил этот момент. А Мириам, отвлекаемая светской болтовней Султаны, спохватилась, когда сын попросил разрешения пойти проверить, как там верблюды. Все было ясно без слов. Но вежливость требовала от хозяев оставаться с гостями, и гости этим беззастенчиво пользовались. Когда же Султана наконец угомонилась и взяла слово с Мириам, что та разрешит поднести царице фиников и целебной морской соли, сохраняющей красоту, матери было поздно бежать за сыном в темноту. Оставалось только утешать себя мыслью, что рано или поздно сыновья должны отпустить материнский подол, чтоб взяться за другой.
Но не прошло и часа, как хранительница резко изменила свое мнение и уже громко звала своего сына по имени. Ее больше не занимали ночной покой гостей и соблюдение неписаных законов и приличий.
А Кайно действительно пошел к верблюдам. Им нужно было дать свежей воды, и вообще… Ежедневных забот хватает. Мать даже находит в этом какую-то прелесть, появление гостей разрушает привычный уклад и прибавляет суеты… Так она говорит. Но Кайно гладил белого верблюда, на котором сегодня днем скакала маленькая нубийка, и думал, что суета лучше рутины. И все время ловил себя на мысли о Кали. О груде бус на ней и об угадывающихся очертаниях того, что под ними. Он представлял, как сжимает девушка бедрами спину верблюда, когда едет, и как покачивается она в такт движениям сильного зверя…
Кали появилась, просто шагнув из темноты. На ней все так же был ворох бус и ожерелий. Но теперь она не прятала глаз от юноши. И одуряюще пахло какой-то незнакомой сладостью.
– Я хочу еще раз поблагодарить тебя за спасение. – Нубийка первой прервала молчание. Бусины тихонько шуршали при каждом ее движении.
Теперь Кайно опускал глаза. Но даже в темноте приморской звездной ночи хватало света, чтобы видеть золотые браслеты на эбонитовых щиколотках. Сильных бедер не скрывал египетский лен.
Слова сейчас только мешали. Пальцы юноши уже скользили по ниткам бус, отыскивая то, что те скрывали. Черная дева не возражала, а прижалась сильнее, выгнувшись, как арфа, в руках Кайно, когда он обхватил ее талию.
Никто из них не хотел останавливаться. Кали, как огонь, пылала в его руках, неуловимо гибкая и горячая. Просторная рубаха Кайно треснула, разорванная от ворота сильными черными руками. Дареный пояс, сорванный, уже давно змеился у ног девушки. А еще она шептала:
– Поехали со мной, тебе не место здесь, в глуши, ты великий маг, я поняла это сразу, для меня честь отдаться тебе, будь моим, любимый, – и Кайно таял от слов, горячих, как вожделенное лоно. Он был готов на все ради обладания Кали. А она опрокинула его на спину, на остывающий песок, и теперь возвышалась, еще более желанная. – Будь моим, иди за мной, я дам тебе силу и помогу обрести истинное бессмертие, там мы будем вместе навсегда, – Кали поставила точеную ножку на грудь парню, и он ясно увидел татуировку на щиколотке: восемь стрел, направленных во все стороны света. В темноте тату слабо светилось красным.
– Да, – простонал Кайно, – да, все что ты скажешь, любимая! – Он потянулся губами к светящемуся знаку, но Кали отдернула ножку.
– Сынок, Кайно, где ты? – крик матери взорвал момент.
– Я буду ждать тебя после испытания в своем убежище в Александрии. – Голос Кали теперь не походил на жалобный колокольчик систра. Это был голос повелительницы, но казался слаще меда.
– Отойди от моего сына, женщина. – Грозная воительница стояла сейчас перед Кайно, валькирия, а не привычная заботливая мамочка! Кривой меч погибшего египтянина, сменивший за сутки уже третьи руки, даже не подрагивал. Мать держала его крепко и умело. Темно-синее лезвие уперлось в гладкую и влажную спину Кали. – Эта ведьма с тобой ничего не сделала, Кайно?
Миг, и повелительница снова стала кроткой черной прислужницей.
– Простите, госпожа, – потупленные глазки, неуверенные стыдливые движения, попытка прикрыть наготу кисеей, – простите! Я хотела поблагодарить вашего сына за спасение, как принято у меня на родине. И… может быть… открыть ему нечто новое… о нем самом.
Нет, это насмешка, а не покаяние.
Кали расхохоталась. Громко и хрипло, как пьяная. Она с гибкостью змеи поднялась, обернулась и пошла вперед на Мириам, не страшась вороненой стали.
– Я – ведьма?! А сама-то ты кто? Или сын не знает, чем занимается его тихая мать? Или ты ему не рассказала еще, как вырастила этот финиковый садик в соляной пустыне? Кто ты вообще такая и кто он из-за тебя?
Кали зажала угрожавшее ей плоское лезвие ладонями. Искры пошли по нему, гулом наполнился воздух, задрожал и завибрировал.
– Ты должна немедленно покинуть мой дом, – Мириам зачем-то пыталась быть вежливой, – здесь нет места слугам Хаоса!
Кали зашлась хохотом. Ее белые зубы сияли алчно и хищно:
– А иначе что? Проткнешь меня?
– Твоя подруга тоже сомневалась, что у меня хватит сил. – Мириам навалилась на рукоять.
– Вот так? – Кали резко развела ладони, и тяжелая сталь воткнулась в гору бус прямо посередине груди. Меч вошел в тело нубийки до половины.
– Нет! – Кайно словно сам принял удар.
Бусины водопадом полились на песок. Девушка согнулась в предсмертной судороге. Медленно, очень медленно она повернула голову и бросила прощальный взгляд кипящих смолью глаз на обмершего юношу.
– Истинное бессмертие, – выдохнула она. И упала на колени, пронзенная насквозь.
Мириам выпустила раскалившуюся рукоять. И в тот же миг знак из восьми стрел запылал на эфесе. Белый луч вырвался оттуда и, пронзив темноту ночи, срезал навес над верблюдами, словно столбы там были из масла. Сухое дерево загорелось. А Кали попыталась встать. Луч дернулся, повторяя ее движения, и вот уже запылали крыши построек, вот полетели вниз срезанные горящие макушки пальм, лопались и взрывались горшки с маслом, верблюды носились, громко ревя…
– Горят, они снова горят, – завопила Мириам. – Снова, снова! – казалось, что кроме пожара теперь она ничего не видела. И резавший пальмы луч разрезал вновь уже затянувшуюся рану в памяти. Женщина смотрела безумным взглядом и не дымящиеся перистые кроны видела перед собой…
Кайно бросился к поднимающейся девушке, но та легко оттолкнула его и уверенно встала на ноги. Ухватившись за раскаленный эфес, нубийка вырвала оружие из своей груди и снова расхохоталась.
– Я сама свила «Звезду миражей» из огненных заклинаний на родине твоего отца, маленький Кайно. – Огонь плясал в ее глазах, но не пламя пожарища играло в зрачках чернокожей. – Его не сравнить по силе с работой мастеров Брандея, и работает он только в нашем мире, но посмотри, как работает! Все, что ты видел утром, возлюбленный, все сделал он, «Звезда миражей»!
Кайно не верил своим ушам: злодеи из пустыни, битва с ифритами, гибель воина, боевой клич и дождь из серы – все только миражи! И навел их вот этот тяжелый клинок, который он сегодня носил за поясом!
– Ты мог бы сделать не хуже или намного лучше, мужчина знает толк в мечах лучше любой девы, даже если не пробовал. Ах, если бы ты не хоронил себя заживо в этом слащавом пальмовом раю! Спроси у матери, когда она придет в себя, и, – голос Кали снова зазвучал как музыка, – и мы не закончили наш танец страсти. Я жажду встречи с тобой.
Очертив на прощание круг боевым лучом, нубийка вскочила на какую-то синюю крылатую тварь, вынырнувшую из пламени пожара, и взлетела в ночное небо.
К утру и этот мираж рассеялся. Мирно перешептывались листьями стройные пальмы. Их сочные плоды уже почти созрели. Громадные разноцветные гроздья – красные, желтые – свисали из-под высоких крон. Совсем скоро нужно будет взбираться туда, срезать ароматные тяжелые кисти, а потом разложить сушиться на солнце. Мальчишкой Кайно любил карабкаться по шершавому стволу и спускаться с полной плодов корзиной на голове. Или пить молоко со свежим финиковым медом, глядя, как мать ловко плетет очередную циновку. Ее красивые пальцы перебирали листья, словно играли на арфе. И все, кто бывал в их оазисе, восхищались тонкой, искусной, нарядной работой. Хвалили и увозили с собой, с удовольствием меняли на что-либо. А еще надо сделать масло и вино, да и пальмовой муки запасти. Заботы, заботы, каждый сезон, каждый год, каждый раз… Мириам находила в этом какое-то удовольствие, и сын разделял его, пока не вырос. Но нынешняя ночь перевернула все. «Или расставила по своим местам?» – спрашивал себя Кайно, с мрачным удивлением осматривая не пострадавшие угодья. Без радости.
Горевшие в ночи навесы стояли на своих местах. Не сдвинулся с места ни один сухой лист на кровле. Плетеная изгородь не пострадала, и горшки с мукой и маслом, так лихо взрывавшиеся во время сражения, чинными рядами стояли в полном порядке.
Так было или не было? Жаркая битва, тяжесть волшебного клинка в руках, проснувшаяся мужская сила и горячая женская плоть в ночи – мираж или правда? Можно ли жить теперь спокойно и мирно, занимаясь финиками и вычерпывая воду молчаливым верблюдам, если знаешь, что за стройными рядами пальм и смрадным морем бурлит жизнь, полная страсти? Если ждет самая прекрасная и опасная дева из виденных тобой, ждет и жаждет встречи? Сулит еще больше знаний, силы и наслаждений. О, пальмовая изгородь больше не удержит, знать бы, что все не было сном…
Кайно бродил по усадьбе сам не свой, ища знака. И он нашелся.
Мать сидела под навесом, грезя с открытыми глазами. Но когда сын подошел к ней, вздохнула и спросила:
– Она еще лежит там, за масляным амбаром?
– Кто, мама?
– Султана. Я отрезала ей голову вчера. – И затем она заговорила быстро-быстро. Мириам сейчас совсем не была похожа на все знающую и спокойную, как песчаные дюны, женщину, какой сын привык ее видеть. – Ты вчера ушел с Кали, я понимала зачем. А эта сидела и трещала, трещала, говорила и задерживала. Потом успокоилась и тоже вроде бы ушла спать. Но я нашла ее за масляным амбаром. Она прогрызла шею козе и пила кровь…
…Мириам всегда ступала бесшумно, легкая походка Девы Лесов осталась еще с прошлой жизни. Как и умение ладить со всем живым, если такое находилось в забытой Творцом гористой пустыне этого неродного мира. Душной ночью, когда сын растворился в темноте, в погоне за первой страстью, мать решила пойти взять еще масла для светильников. Хозяйке всегда есть о чем позаботиться, чтоб поменьше думать о судьбах Упорядоченного.
Уже поднявшись на ноги, Мириам почувствовала страх. Чужой липкий ужас проник в нее, ударив под сердце, как ножом. Простое существо, животное. Совсем рядом. И немой крик оборвался… Погибло! У хозяйки сбилось дыхание. Она покачнулась и схватила первое, что попалось в руки, в порыве защитить и защититься. Кривой меч с сине-черным лезвием.
Он, двуручный и тяжелый, сам легко лег в руку, словно уменьшив лезвие, эфес и граду под маленькую женскую ладонь. И Мириам сделала шаг навстречу мраку.
За складом пузатых горшков и кувшинов еще билась в агонии коза. А на ней, согнувшись неестественно, как сломанный голем, подставив лицо под струю булькающей крови, сидела придворная египетская дама. Перепачканная, она слизывала кровь и урчала, крепко держа еще дергающееся животное. Клыки торчали изо рта Султаны. Когда же коза затихла, монстр вонзил в шею жертвы пальцы, мгновенно ставшие когтями, и рванул шкуру, вырвав кусок мяса.
Увидев остолбеневшую Мириам, чудовище заулыбалось и довольно заурчало:
– Десерт!
Откусив шмат теплого еще мяса, существо проглотило его, закидывая голову на манер стервятника. Шея Султаны вытянулась, и еще недавно искусно убранные волосы теперь слиплись и болтались липкими прядями, оставляя кровавые разводы и грязные полосы на плечах и спине. И неуловимо резко хищная тварь подобралась и прыгнула. Оттолкнувшись руками и ногами, она уже в полете распрямилась и вытянулась, так что дорогая одежда треснула и стала рванью. Лишь на долю секунды раньше отшатнулась Мириам, лишь на два волоса не достали ее смертоносные когти. Лязг клыков раздался над самым ухом. Женщина ударила наотмашь, как палкой.
Удар лезвием плашмя заставил тварь заскулить и отлететь на несколько футов. Но пыла не охладил:
– Я сожру твой мозг, как варенье из фиников, сладкая, – прорычала Султана. И сделала новый прыжок.
– Мириам значит «горькая», безмозглая тварь, – парировала хозяйка. И снова удар сабли пришелся плашмя, не причинив звероподобной даме серьезного ущерба.
– Ашшшшшш, асссссс, – скалила она клыки, не решаясь сразу на новый длинный прыжок. Противницы начали ходить кругами, выбирая момент для атаки. Султана не была диким зверем и не боялась человека, ее нельзя было зажать в угол и забить мечом, как скотину. Скорее наоборот, каждое ее движение все больше и сильнее выдавало в ней монстра, которого людям стоит бояться. Кожа Султаны посинела и покрылась бугристыми наростами. Глаза вылезли из глазниц, окровавленные клыки – из широкой пасти. Мириам должна была бы подпустить тварь, чтоб одолеть в ближнем бою, но это же понимала и врагиня. Она сделала первый шаг, опытная в боях и нападениях.
Зашипев и заклекотав мерзко, так что в загоне заблеяли от страха козы, чудовище вдруг кинуло женщине в глаза песком. Резкая боль, и вот Мириам, почти безоружна и беспомощна, опустила меч.
Синяя тварь резко прыгнула. Зверь уже чувствовал вкус человечины под клыками. Но острие вороненой стали прервало полет. Мириам ударила вслепую. И не промахнулась.
Прыжок Султаны должен был стоить жизни Хранительнице, но звериный инстинкт подвел монстра. Позволив сработать животным инстинктам, Султана стала уязвима для чутья Мириам. Бывшая Дева Лесов угадывала и чувствовала синего тонкошеего монстра так же, как мирную лань или опасного тигра. Ощущала внутри ее движения, намерения, даже в темноте или с засыпанными песком глазами. Потому, как только зверь сделал прыжок, Мириам вскинула руку с мечом, и тот с наслаждением рубанул снизу тонкую синюю шею.
Чудище отползло, заскулив, в темноту. Но синелицая голова египетской светской дамы лежала, отрубленная, у ног женщины. Клыки втянулись, глаза померкли и уменьшились. Только перепачканные кровью волосы напоминали о том, с чего все началось.
Минуту, пока слезы окончательно не смыли песок из глаз, Мириам стояла над мертвой головой, придавленная своим поступком. Но материнский инстинкт взял свое, и мысль защитить сына от монстров-хаоситов погнала женщину дальше в темноту. То, что это хаоситы, хранительница не сомневалась: на эфесе клинка, вкусившего крови, сияло колесо из восьми разнонаправленных стрел. «Не важно как, – только и подумала женщина, – важно успеть!» Она громко окликала сына по имени. И своим появлением испортила ему первую жаркую ночь.
– …Или спасла? – она подняла глаза на стоящего в разорванной рубахе сына.
Кайно поправил одежду, промолчав. Все стало внезапно очень сложно, смешалось: явь и миражи, женщины и монстры, их оазис и какой-то Хаос. Мама, его мудрая, спокойная, всезнающая и нестареющая мать, смотрела на него, на ее вечного мальчишку, глазами слабой и беззащитной лани. И совсем не похож был этот взгляд на те, что вчера бросала на него украдкой чернокожая Кали. Он чувствовал, что должно случиться что-то важное, что требует от него выбора и взрослого решения, и впервые за бессчетное количество прожитых лет пожалел, что приходится взрослеть. И когда он шел за навес с кувшинами, то не знал, чего боялся больше: найти там отрубленную голову или пустоту.
Голова лежала там. Мертвая, почти лысая, всего несколько черных прилипших прядей, грязная какая-то, словно сделанная из пустой высушенной тыквы. А дальше у загона для верблюдов ярко сверкали при свете солнца рассыпанные бусы. Какой парню еще ответ нужен?
Кайно пнул ногой череп. Тот, оказавшись действительно пустым и легким, перевернулся и показал дыру у основания, где предполагалась шея. «Не череп, а горшок», – подумал юноша, но брезгливости не испытал. Поднял находку, собрал в нее бусины и цепочки и совсем лишился покоя. Что делать теперь, когда знаешь, что события вчерашней ночи – реальны, хоть и много в них миражей и колдовства? Отнести трофей матери, чтоб и она тоже знала? Но тогда конец всей их выстроенной спокойной жизни. Впереди неизвестность или опасные знания. Или выбросить голову-тыкву в море и убедить мать, что не было ничего? Просто дурной сон? Тогда останется все как есть, и сегодня к вечеру придется заняться финиками, но потом по ночам стонать от воспоминаний и упущенных возможностей?
Юноша не знал, что выбрать. И памятуя о состоянии матери, жалея ее, уже готовился проскользнуть мимо, к морю. Но Мириам заметила его раньше, он только и успел, что завести находку за спину.
– Переоденься, сын, – повелела она Кайно. Усталым голосом, но повелела. – И если что-то нашел, выброси в море – оно все перемелет. Да, и надо заняться сбором фиников сегодня!
«Да сколько можно решать за меня?! – даже дыханием поперхнулся парень. – За меня решать! Хватит!»
– Мама, со всем уважением, но мы договорились вчера – я совершеннолетний. И ты должна мне все рассказать. – Кайно поставил рядом с матерью трофей и сам сел рядом.
Говорил он тихо, но Мириам поняла, что настроен сын самым решительным образом.
– Я не знаю, с чего начать, мальчик мой, – предприняла она последнюю попытку сохранить хотя бы на время былой порядок вещей. Но юноша был непреклонен:
– Начни с главного. Со слуг Хаоса, как ты их называешь!
– Тогда придется и об отце твоем рассказать, – грусть звучала в ее голосе, – но ты прав: когда-нибудь все равно пришлось бы это сделать. И теперь ты покажешь, справилась ли я. Освободишь ли ты свою старую мать или бесконечность у моря для меня еще не кончилась… Твоего отца звали Годир… – Мириам снова помолчала, но Кайно не сводил с нее пронзительных карих глаз, и ей пришлось приступить к рассказу…

Глава 4

…Годира назвали так в честь одного из первых царей их державы. Потому особенно унизительна оказалась участь стать прислугой. Не такой судьбы желали мальчику его родители, но соседи по клетке-каморке под полом главного зала Молний говорили, что мертвых никто не спрашивает о желаниях. Конечно, сирота Годир понимал, что они правы, но смириться с ролью говорящего орудия ему мешала память. Он помнил своих родителей. Их дом с садом, и как отец играл на кифаре, а мать, смеясь, водила с маленьким Годиром хоровод. Как прилетали большие длинношеие лебеди и подпевали отцовским переборам, хлопая крыльями. И карапуз Годир не боялся этих огромных птиц, а они не клекотали бессмысленно, как сейчас, а именно пели… И сказки помнил мальчик, и вкус хлеба, который подавали к столу досыта. И много чего еще, и то, что его родителей одних из первых отправили в цепях в зал Молний. Оттуда они не вернулись.
Оттуда никто не возвращался, если попадал вовнутрь в стеклянном шаре. Скольких существ и тварей привозили им со всех сторон света! Годир насмотрелся на созданий, прекрасных, как грезы, и страшных, как ночной кошмар. Зловещая сфера зала Молний поглотила и огромных чудовищ, похожих на птиц и на змей одновременно, и маленьких смешных человечков с бородой до колен. Канули в нее и изящные девочки размером с цветок – с цветочным кустом их и доставили в круглую могилу; и высокие прекрасные воины с глазами цвета весенних гиацинтов. Одних привозили вместе с их обиталищем, других – израненных и полуживых, в цепях. Кошмарные создания ночи и женщины с телами чудищ, неприметные на вид люди и прекрасные видом птицы, звери, морские обитатели самых причудливых форм… Всех их завозили в хрустальных шарах, и, подчиняясь силе Небесных Гостей, те медленно влетали в пасть зала Молний. Кто-то бился в истерике внутри прозрачной тюрьмы, кто-то из последних сил отчаянно рвался наружу, кто-то опускал голову обреченно. Но никто не смог выбраться, никто не вернулся.
Пустые шары ко времени вечернего прилива обычно уже выкатывались наружу. Пустыми и тусклыми.
Небесные Гости, создавшие этот зал и много чего еще в Атлантиде, входили и выходили свободно. И чаще всего выходили разочарованные, уставшие, а сейчас все чаще и чаще просто злые.
– Не то, опять не то, – раз за разом повторяли они, после того как молнии за белыми стенами переставали взрываться. – Это тоже не та магия. Не тот сорт! Готовьте следующую колбу. Завтра на рассвете проверим следующий экземпляр. – Затем следовали пинок слуге «из местных» и брезгливый приказ: – Приберите там все, и чтоб колбы блестели, как солнце!
Годир вырос у зала Молний, и когда стал достаточно ловким и сильным, настало и его время прибираться. Там он снова увидел родителей и возненавидел Небесных Гостей еще посильнее.
Внутри громадина оказалась еще больше. Больше, чем возможно было себе представить. Полностью сферическая, она состояла из двух залов – одного в другом. В первом, куда допускались местные, облицовку из чистейшего белого мрамора на стенах и потолке рассекали восемь черных полос. Из центра вверху сферы они стремились к центру внизу, но, не доходя четверти пути, заканчивались большими треугольниками, похожими на наконечник стрелы. А под самым «потолком», где полосы брали свое начало, висела еще одна гигантская сфера, такая же черная, как и полосы-стрелы. «Черный паук», – подумал Годир, когда увидел зал впервые. Внизу сферы, под брюхом «паука», находилась круглая чаша с жидкостью, похожей на воду, но только она играла всеми цветами радуги и бурлила, словно кипела. Оттуда нужно было вытаскивать длинным тяжелым багром тусклые пустые сферы и по желобу выкатывать их к выходу из зала. Затем предстояло их натирать морским песком до блеска, чистить, как обычный котел.
Брюхо «паука» только издали казалось матово-черным. Когда же мальчик подошел ближе, чтоб вместе со взрослыми загнать к желобу очередные хрустальные шары, он поднял голову, и чернота брюха рассеялась. Словно сквозь дым увидел он сотни и сотни существ, прибывших сюда раньше. Как куски мяса у повара, они были нанизаны на серебряные пульсирующие нити, протянутые от оболочки брюха к центру паучьего чрева. Люди и драконы, баньши и русалки, эльфы и ифриты, все были там. Стержни тихо вращались по непонятной траектории, создавая кошмарное подобие танца.
Мальчик не задумывался, как они там помещались. Просто, когда до его сознания дошло, что именно он видит, то опустил глаза в ужасе. Он понял, что если всматриваться дальше, то где-то там, на вращающихся стержнях, увидит и своих папу и маму. И отзвуком его страхов тут же на одной из пульсирующих спиц показалась женская фигура в белом хитоне. Годир задрожал всем телом и не закричал только потому, что кто-то из старших заметил его смятение и просто зажал ему рот.
– Работай молча, или завтра же тебя обменяют на какую-нибудь зверушку, – вечером наставлял Годира старик-прислужник. – Я понимаю, что ты увидел, но Небесные Гости сделали нашу страну хозяйкой морей, дали мудрости, силы, оружия. Нас славят и боятся все народы. Ради славы отечества можно и потерпеть их причуды.
– Твоих родных тоже засунули в «паука» ради славы отечества, старый? – только и спросил Годир.
– Да что ты знаешь обо мне и о моих родных?! – Старик, имени которого мальчик так и не узнал никогда, отвесил ему оплеуху.
Но на следующий же день Годир работал со стариком в паре. И тот шептал ему:
– Смотри, маленький тезка царей, вон там, у входа в зал Молний, постамент. Там хозяева хранят вещи, дающие силу этой машине. Когда хрустальные сферы с жертвами вплывают вовнутрь, они подлетают к «пауку», как ты его называешь, он высасывает их и пустые выплевывает вниз, в ту разноцветную купель. И никто из Гостей никогда к ней не подходит – им это опасно… А сам «паук» с жидкими стенами – черный огонь скатали Гости в шар своей силой.
– Откуда знаешь? – обомлел мальчик.
– Я сам помогал им строить, – прошептал старик. – И, главное, я очень много чего терпел ради славы страны и ради знания.
Жесткая ухмылка перерезала его незлое, уставшее лицо. И оно заиграло скрытой силой.
– А теперь слушай, маленький грубиян, не уважающий седины, «паук» стал слишком большим. Когда мы его строили, он был не больше солнечного диска в полдень. Сейчас – ты сам видишь… Но Небесные Гости не замечают того, что видят простые местные люди… Знаешь ли ты, как быстро добраться к порту? – неожиданно сменил старик тему. Так мальчику показалось сначала. – И достаточно ли быстрые у тебя ноги? Ешь, сыны Атлантов должны быть крепкими. Даже такие вредные, как ты.
Семь или десять дней старик отдавал Годиру половину своей порции еды. И рассказывал, рассказывал… По его словам выходило, что Небесные Гости пришли из мира, где светят другие солнца, где правят другие боги, и богов этих Гости ненавидят. Потому что их изгнали и многих убили. И только нескольким из Гостей удалось спастись, оказавшись на нашем свете. Но в мечтах они лелеют надежду вернуться и отомстить, потому что здесь, в нашем мире, обнаружили великую силу, сильнее всего волшебства их врагов. Обнаружить-то обнаружили, но как ей пользоваться – не могут понять, и теперь ищут того, кто из тварей нашего мира владеет силой.
– Когда они пришли, то были кротки и больше давали, чем требовали, – вздохнул старик, – но теперь, когда я вижу, как именно Небесные Гости ищут, сколько существ по их воле не обретает покоя, я думаю, что не напрасно их изгнали. И давно уже пора сменить им имя на Недобрых Господ… Ибо сила, данная ими нашему народу и нашим правителям, не просветлила наш разум, а лишь обласкала гордость… Но ты еще слишком мал, чтоб понять… Ответь, когда тебя ударят плеткой, на кого ты будешь сердиться: на плетку или на ее хозяина?
– На хозяина, конечно. – Годир не понимал, к чему клонит старик. – А еще я бы вырвал плетку, если бы смог, и…
– Точно, мальчик. И потому знай: мы для них всего лишь плетка. Сломаемся – не жалко.
Вот опять старик сменил тему резко, не к месту.
– У нас до прихода Небесных Гостей был обычай: если годы твоей долгой жизни тебе наскучили, то одеваешься в лучшие одежды и в самом веселом настроении прыгаешь в море со скалы. Обязательно с песней. Потому что радости и горя должно быть поровну. «Солнце и море, вы были в начале, солнце и море, пребуду я с вами. Всегда», – пел старик гнусаво и нескладно. – Я раньше мечтал так сделать. А сейчас хочу, чтоб так сделали они…
Под бессмысленное бормотание старика Годир засыпал. А наутро все повторялось: работа, шары, молнии, рассказ старика… Мальчик слушал, но думал о своем. Он замечал, что «паук» действительно растет с каждым новым поглощением. Он замечал, что хозяева смотрят на него только из одной точки – от постамента – и что-то там делают. «Колдуют», – ответил старик и снова забормотал о кораблях и прыжках в воду со скалы. И план Годира созрел сам собой.
– Дед, – сказал он однажды, – ты же не зря меня подкармливаешь и говоришь о красивой гибели по нашим обычаям. Ты хочешь, чтоб я что-то сделал, так либо скажи прямо, либо помоги в моей битве.
– Я даже не буду спрашивать, что за безумный план у малыша, – разулыбался старик. – Завтра из порта уходят финикийцы, лучшие мореходы, они знают лучшие скалы, где хочется спеть: «Солнце и море…». Там еще кормчий одноглазый…
На следующий день старик и мальчик зашли в зал Молний чуть раньше обычного. Хозяева даже не удостоили их взглядами. Все внимание их было приковано к шару с новой жертвой – закутанным в мрачные одежды существом без лица с гладким, как яйцо, черепом. Ни глаз, ни рта. Стоя у постамента, колдуны, числом семеро, водили руками так, словно поднимали шар сами, и сфера поднималась все ближе и ближе к ненасытному чреву «паука». Существо внутри ее странно билось: двигалась только гладкая голова, а одежды летели за ней, как привязанные. «Паук» засветился красным, стрелы-полосы со стен отделились и, подчиняясь движениям хозяев за светящимся постаментом, опутали хрустальный шар как настоящие паучьи лапы, а потом превратились в молнии. Существо в шаре сходило с ума от боли, пока его еще можно было разглядеть. И Небесные Гости, занятые своими наблюдениями, разделились: одни поддерживали шар на весу над бурлящим озерцом под «пауком», другие поднимали маленькие смерчи из этого озера. Те протягивали свои щупальца к запертому существу, и то беззвучно билось о прозрачные стены, в муках.
– Нет, – покачал головой один из колдунов, – похоже, и эта тварь не то, что мы ищем. Обычный демон.
– Ну так в хранилище его, – отозвалась чернокожая колдунья. – Или, может, сбросим его в портал, посмотрим, что будет?
– Лопнет и все здесь забрызгает, а нам потом прибираться, – грубо засмеялся кто-то из остальных. – Сама пойдешь к этой дыре Межреальности. Не провались, смотри, к приятелям из Упорядоченного.
Все засмеялись, видимо, что-то было в шутке смешное.
Тем временем Годир встал за спинами Гостей, а старик спустился к бурлящему озерцу. На него пахнуло жаром, его брови и бородка задымились.
– А этот что тут делает? Пошел вон оттуда, безумец! – заорали на него Гости. – Ты испортишь накопитель!
Но сделать что-то маги не могли, их руки были заняты – держали сферу и радужные вихри. А старик взял тяжелый багор и улыбнулся своей косой улыбкой.
– Пошел прочь! – кричали ему. Но любое движение не по плану отзывалось потерей контроля над молнией или вихрем. Волшебники, казалось, запаниковали.
Годир, стоящий сзади, за спинами магов, рванулся вперед к постаменту и что есть силы опустил туда тяжелый камень-голыш. Светящееся белым светом полотно постамента с изображением восьми разнонаправленных стрел дало сеть маленьких трещин. Годир ударил еще раз и выбил кусок прямо из центра изображения. Затем схватил осколок, зажал в кулаке и бросился к выходу. Маги же словно опомнились и, разом опустив руки, взметнули их снова, чтобы волшбой испепелить дерзкого.
– Солнце и море, вы были в начале, – во весь свой скрипучий голос запел старик. Он захохотал – от души, радостно, как ребенок.
Старый человек рубанул багром по телу «паука». Из его чрева посыпались прямо в жадные щупальца смерчей маленькие фигурки, сорванные с серебряных нитей. Небесные Гости забыли про мальчика, их лица перекосило ужасом. Черный огонь испарил багор в руках старика вместе с руками, но тот продолжал петь:
– Солнце и море, с вами я буду всегда! – и упал в бурлящее радужное озеро.
Получив столько пищи одновременно, оно взорвалось тысячей взметнувшихся капель, свившихся в струи, а потом в воздушные столбы, возвращая истинные размеры всему, что в нем оказалось. Огромные вихри взвились оттуда к потолку сферы и наполнились ожившими существами. И потянулись они к самим магам. Небесные Гости закричали в ужасе и принялись творить охранную магию, но лишь больше распаляли ею разбушевавшуюся материю.
– Не нашими заклятиями! – закричала черная Гостья. – Здесь они не действуют…
– Вспомни все, что выучили у местных, – повторил за ней худой и очень высокий маг. Ему первому удалось чуть приостановить натиск метущихся смерчей. Чернокожая сделала несколько непривычных ей самой пассов руками, но остальные замешкались. Радужным вихрям хватило мгновений, чтобы кинуться на волшебников и, сметя их разбитый защитный постамент, засосать в себя кричащих Небесных Гостей.
Они продолжали сражаться, на лету накладывая одно заклятие за другим, борясь за жизнь и власть над вырвавшейся стихией. И все забыли о Годире, что есть духу несущемся к порту. На финикийский корабль, где правил одноглазый кормчий.
Зал Молний сотрясался могучими ударами. Еще и еще, снова и снова. Окружавшие его дома простых горожан рушились. Люди в ужасе метались по городу, корчившемуся в подземных судорогах. И через несколько часов непрерывных сильнейших ударов круглое здание разломилось, и гигантские черные смерчи вырвались оттуда. Они сметали все на своем пути, всасывая деревья, людей и здания. А через мгновения исторгали лишь смятые обугленные обломки. К закатному часу Атлантида была уже безлюдна и разрушена. Но из развалин зала Молний забил фонтан радужного цвета. Затем он стал все увеличиваться и увеличиваться, разрывая саму землю острова. В гигантский провал падали скалы и останки зданий, деревьев. Разлом изогнул сам горизонт, и гигантская волна хлынула в ущелье. А радужное сияние над ним все увеличивалось, пока не засияло над всем погибающим островом.
Носившиеся в дикой пляске черные смерчи резко оторвались от земной, уже не твердой тверди, и поднялись в небо, прямо в эпицентр сияния. Их самих скрутило вместе, как жилы гигантского каната, а потом, уже в зените, разорвало на несколько частей. И раскидало в разные стороны. Сияние над погибшим островом погасло.
Финикийский корабль с Годиром на борту попал в страшный шторм, но уцелел…
– …Дальше ты знаешь, – вздохнула Мириам. – Только вчера я рассказывала тебе, как столкнулась с этими черными смерчами.

Глава 5

Кайно хмыкнул: значит, эти Небесные Гости, складирующие существ в огненном «пауке», живые смерчи, утопившие друг друга и кучу волшебного народа в нашем соленом море, а также прекрасная Кали – слуги Хаоса. При мысли о вчерашней ночи снова заныла плоть. А мама – посланница великого Духа Познания из других миров, поставленная защищать от хаоситов вот эту смрадную лужу. Его мама, которая любит финики и рождению козленка радуется больше, чем гостям с ошеломляющими известиями о новых завоеваниях Рима или геройской гибели защитников Масады? Она – воительница? Хранительница и защитница?
– Твой отец много путешествовал и много повидал, прежде чем мы встретились, – продолжила Мириам. Ее глаза устремились вдаль, за горизонт, как всегда бывает, когда вспоминаешь что-то. – Он пришел как-то вечером, усталый, в сильно поношенной одежде и с сумкой, полной странных вещей. Но поразили меня, конечно, его высоченный рост и сила, исходящая от всей фигуры Годира. Или это были собранные им хаоситские талисманы. – Женщина попыталась пошутить, обычно так они мирились с сыном, если случалась размолвка.
– Тебя не трудно удивить ростом, – отозвался тот, – я уже сейчас на две головы выше тебя.
– Весь в папочку. – Мириам оттаяла, не замечая или не желая замечать изменения в интонациях сына. Ей важно было выговориться, обосновать собственное пребывание здесь и сейчас в глазах единственного близкого существа во вселенной и для себя самой. – Он говорил, что атланты все высокие и способные к магии. Все тайные знаки, которые ты делаешь по моему наущению, передал мне твой отец. Мое волшебство осталось там, в прошлой жизни. – Женщина кивнула в сторону моря. – В твоих жилах течет кровь двух миров, сынок. Ты – особенный.
И тут же она с легкостью подскочила на ноги, уразумев что-то, что ожгло ее, как молния:
– Да, особенный, продолжатель рода атлантов по отцу, хранитель живого по материнской линии. Так, может быть, ты создан Творцом, чтобы снять с меня эту ношу? Пойдем, мой сын, – тут она стала говорить степенно и торжественно, как жрица, – пусть сегодня откроется истина твоего пути и предназначения! Следуй за мной!
Кайно пошел за матерью, держа под мышкой голову-тыкву со сверкающим грузом. В его голове же все смешалось, и совсем не чувствовал он торжественности момента, которым почему-то прониклась мать. Она ступала по песку и соли легко, изящно обходя валуны. Он же – тяжелой поступью, замечая черную грязь у линии прибоя и едва перенося серный запах. Но ослушаться матери не смел.
Солнце нещадно палило. За разговорами они не заметили, как перевалило за полдень и марево повисло над морем. Синева воды, ее сверкание казались Мириам необычайными, торжественными сегодня; Кайно же молчал, и страх закрадывался в его сознание. Мать собиралась делать что-то с ним? Что именно?
Остановившись на самой кромке воды, женщина велела сыну встать рядом и подать ей голову чудовища.
Кайно подчинился, но соляная корка предательски трескалась под его ногами. Он ковылял совсем не так величаво, как представлялось матери. Когда же он передавал ей трофей, то Мириам заметила легкую дрожь в его руках. Улыбнулась ободряюще. Его же ответ больше походил на гримасу.
– Да установится равновесие, – возгласила женщина, протянув вперед, к морю зловещую «тыкву». – Да явится истина и откроется путь, – это она уже шептала. Затем, взяв голову чудища в одну руку, в другой она сжала руку сына и двинулась в глубину моря.
Вот она в воде по колено, вот по пояс. Кайно следовал за матерью, но дрожал всем телом. Женщина зашла в соляной раствор по грудь. Только тут Кайно заметил, что ее одежда не пузырится, не задирается, а торжественно обволакивает тело, словно и не в соленом море идет мать. В соленом настолько, что его, крепкого высокого парня, уже выносит вверх. Он едва достает ступнями дно, хоть воды всего по пояс. Вот Мириам уже в воде по плечи, по шею. Вот она отпустила руку сына и обернулась:
– Иди вперед, дитя мое, и пройди этот путь впервые, впервые отдай пучине злое, чтоб сила Хаоса не превозмогла силу Порядка. Соль удержит все, и равновесие пребудет в покое.
С этими словами женщина вынула из воды сильно уменьшившуюся и даже уже дымящуюся, пузырящуюся и исходящую бледной пеной трофейную голову. Ее содержимое же по-прежнему сияло и искрилось на солнце.
– Иди. Опусти нечистое на дно моря, – пояснила Мириам растерявшемуся Кайно.
Тот сделал шаг еще вперед, но дно ушло из-под ног, и он поплавком завис в воде. Сделал еще усилие, протянул руку, выполняя материнский приказ, и с силой зашвырнул мерзкую разлагающуюся штуку подальше в море. Он один знал, сколько усилий ему стоило простое движение в волшебной воде. Но еще больше мужества понадобилось, чтобы поднять на мать глаза, а затем выдержать ее взгляд. Изумленный, полный недоумения.
– Зайди в воду дальше, Кайно, – уже не приказывала, просила она. – Пройди по дну, как я.
– Не могу, мама. – Горько услышать такое в ответ. – Похоже, ходить по дну – не мой путь.
Мириам подбежала к опустившему плечи сыну. Подбежала совсем просто, словно не в плотной воде находилась. Обняла, взяла за руку.
– Без паники, попробуй еще раз, сынок. – Она была уверена, что он сможет, что получится, и тогда… – Зайди поглубже, подожми ноги и представь, что ты глубоко. Что лучи солнца пробиваются через зеленую поверхность и путаются в твоих волосах. Выдохни и…
– Да не могу я, мама! Не могу! – закричал Кайно. Потом совладал с собой и добавил тихо: – И не хочу, если честно.
Мириам ничего не успела спросить. Слова полились из сына сами. И каждый был подобен камню:
– Я не хочу вот так. Всю жизнь я жил у этого моря, где даже легких волн не бывает, не то что штормов. Жил среди пальм и коз. Тихо, как будто и не жил. Мама, я глубокий старик по меркам местных, а не видел даже, что на том берегу. А сейчас я должен сменить тебя и на вечность приковать себя к этим серым валунам и соленой жиже? Я не жил еще, мама, а ты хочешь, чтобы я утопился!
И с этими словами Кайно заковылял на берег. Неуклюже размахивая руками, оступаясь и брызгаясь отчаянно, он выбирался из опостылевшего моря, словно зло сражаясь. Капли попадали в лицо и нещадно щипали, он едва успевал зажмуриваться, чтобы сберечь глаза. Жгло кожу невыносимо, но горечь еще больше мучила Кайно. Каждый шаг давался ему с трудом, но никогда еще он так не стремился прочь от матери. Ошеломленная, Мириам бросилась за сыном. Синему морю было все равно, только разом забурлили все серные источники у берега да громко лопнул большой черный грязевой пузырь за валуном.
На суше Кайно легко оторвался от матери: каждый его шаг – четыре ее. По мокрым следам в их жилище Мириам поняла, что сын спешно собрал вещи: взял воды, фиников, сыра, еще какой-то нехитрой снеди. Недосчиталась она одного верблюда и кривой сабли, что прятала в одном из сараев. «Я надеялась, что он не знает, наивная», – отчитала она себя. Но горше всего ей было увидеть на выходе из их оазиса запыленный золотистый пояс, расшитый дубовыми листьями и бледно-желтыми камнями…
Кайно же не плакал больше. Нахлестывая верблюда, он то и дело задевал рукой завязанную в лоскут горсть драгоценных камней – остаток от просыпанных сокровищ чернокожей Кали…
И снова был вечер, и снова солнце садилось в море. И снова Мириам ощутила беспокойство где-то в глубине сознания, как ощущает мать, что в соседней комнате ребенок вот-вот проснется. Легкая нервозность охватывала ее всегда, когда к оазису двигались путники. Пусть их еще не было видно, но остатки охранных заклинаний и сигнальной ворожбы, поставленных ею в первые же дни появления на Терре (местные называли свой мир Землей), срабатывали.
Сейчас, после стольких лет жизни у соленого моря и бесчисленных погружений в его мертвую пучину, Мириам уже не смогла бы выставить столько заслонов. А так как каждое колдовство блокировалось мелкими будрыми кристаллами, каждое омовение в море, каждый обряд в нем вымывали магическую силу их хранительницы. Она не становилась слабее, просто волшебство ее родного Хьерварда смывалось в плотных водах как чужое, и нужно было заменять его новым, местным, постоянно учась у неслучайно приходивших путников. Или становиться бледной тенью девы Лесов, когда-то заброшенной Столпом Третьей Силы в маленький закрытый мир, согреваемой надеждой вернуться в свои рощи когда-нибудь, совершив искупительные подвиги.
Но чем дольше жила Мириам на Терре, тем меньше ей хотелось подвигов. Решимость, жажда свершения, ведущая вперед, сметающая на пути любые препятствия, как огненная струя из пасти дракона, постепенно превращалась в теплый уютный свет очага, зовущий остановиться, оценить тишину текущего момента с его покоем и простыми радостями обыкновенной жизни. Мириам попала в ловушку покоя, совсем не прост оказался путь к хьервардским дубам и выстлан не одними лишь битвами. Особенно после того, как родной сын покинул ее в поисках битв и приключений, Хранительница поняла, что стала слишком дорожить размеренным и тихим образом жизни. Перистые листья пальм закрыли своей тенью задачу хранить. Служение забылось за смирением.
«Да, – призналась она себе, когда слезы расставания с сыном просохли, – я хотела бы, чтобы он заменил меня на посту. Чтобы освободил от ноши. Я не подготовила его, не объяснила всего, но потребовала подчинения. Так обрадовалась, что вот сейчас, по слову Орлангура, сменит меня некто с таким же даром, а я буду свободна. Стану просто возделывать свой финиковый сад, если Золотой Дракон не отправит меня в мои хьервардские рощи. Желания сына я не спрашивала».
– Родители редко замечают, как вырастают дети, если только эти дети не чужие. – Мысли прервал низкий мелодичный голос. Высокий крепкий мужчина в зеленой одежде присел рядом. – Но утешься, Хранительница. Человек сам выбирает свой путь из множества приготовленных.
– Я снова не справилась, Великий…
– Открою тебе тайну. – Четыре пары зрачков смотрели на женщину как всегда бесстрастно, но… – Выбор делается не однажды. Пока жив – можешь выбирать. А вот потом…
– Ты даешь мне надежду, Золотой Дракон. – Мириам должна бы радоваться, но она оставалась серьезной. Не первый раз надежда, поданная Орлангуром, оказывалась совсем не той, на которую рассчитываешь. Слишком неоднозначно каждое слово Духа Познания. – Если я обрела благоволение в твоих всезнающих очах, то скажи, где мой сын, что с ним? Уже полгода как он ушел. Уже полгода как я пытаюсь его найти. Я знаю только, что он ушел на закат, но как ни старалась, не могу увидеть его и помочь – не действует ни одно из известных мне заклятий…
Легкой золотистой дымкой на мгновение окуталась могучая фигура гостя.
– Он у твоих врагов, – все так же без эмоций произнес Дух Познания, – у той, из чьих объятий ты вырвала его. И ему хорошо.
Сияние исчезло. Хранительнице оставалось только сжать до хруста тонкие пальцы или попытаться укусить локоть. С таким же чувством она могла бы принять весть о гибели сына. Ясно теперь, почему не видит мать Кайно, как ни накладывает заклятия поиска: словно жухлые листья отлетают они от мощной защиты чернокожей ведьмы. Уж она-то хорошо изучила все местные приемы волшбы, пока маленькая женщина с побережья Восточного моря растила ей живую игрушку!
– Вера отцов – не вера детей, – прошептал Орлангур на ухо Мириам. – Отвечай за себя, вот совет для обретшей благоволение в моих восьми зрачках. Мир Терры на пороге перемен. Мне открыто, что такого еще не было ни в одном мире Упорядоченного. Но, как самое великое, всегда это произойдет почти незаметно. Я хочу спросить тебя, бывшая дева Лесов: помнишь ли ты еще, для чего ты поставлена здесь?
И с этими словами Золотой Дракон исчез.
Не оставил разгадок, еще больше лишил покоя. В чем цель его таких появлений? Мириам хотела бы обдумать все в тени пальмового навеса, но охранные заклятия звенели в голове так, что невозможно было отмахнуться от них. Пришлось встать и идти к выходу из зеленой ложбины, чтобы закрыть ее от посторонних глаз, выставив волшебные знаки приглашения для избранных. Тень невидимого сокола уже парила над пальмовой рощей. Под сенью его волшебных крыл ожидала хранительница: друзья или враги подойдут к ее оазису.
Небольшой караван приблизился к зачарованному входу в ложбину. С десяток верблюдов с поклажей, семеро путников, считая проводника. Уверенно подошел он к прикрытому знаками входу. Коричневый сокол сделал круг над караваном и присел на руку погонщика.
Уставшая удивляться, Мириам разглядывала гостей. Трое – в незнакомых одеяниях чужестранцев. При каждом – слуга. Не похожи один на другого ни видом, ни одеждой. Разнятся по возрасту. Говорят друг с другом на одном языке, но со слугами и проводником – на разных. Он велел слугам спешиться и вести животных в поводу, а сам поклонился женщине:
– Почтенная хозяйка источника, позволь отдохнуть путникам в тени твоих пальм. Мы щедро заплатим за воду и кров. Хочешь – золотом, хочешь – новостями.
– Долг имеющего источник в пустыне делить ее с жаждущими, радость – принимать словоохотливых гостей, – произнесла заученную фразу Мириам. – Как нашли вы мой скромный приют?
– Привел нас коричневый сокол, выращенный в питомниках почтенного Годира, – ответил тайной фразой проводник. – Вот знак его родословной.
Проводник подал хозяйке фигурку сокола, вырезанную из черного дерева. Знакомая сила исходила от нее, Мириам не могла не узнать: такую же носил на шее отец ее Кайно.
– Не будем же беседовать на пороге, ибо веселей и приятней говорить в тени и отдохнув, чем на жаре и уставшими. Проходите, путники, – пригласила хозяйка.
Как и следовало ожидать, вечером, в прохладе, состоялся важный разговор. Четверо мужчин, утомленных пустыней, с обожженными солнцем лицами сидели у огня, поддерживаемого маленькой женщиной. Трое слуг и погонщик. Господа их мирно спали после долгого перехода, устав от жары, дороги и умных мыслей, ибо были учеными мужами-звездочетами, как следовало из дневных разговоров. Эти светлые головы искренне считали, что едут по собственной воле в сопровождении верных слуг в одну из дальних и опасных провинций Римской империи, и ведет их блуждающая звезда на небосклоне. Обложенные поклажей и скарбом, прижимая к груди резные ларцы с драгоценными дарами (у каждого – свой), ученые мужи и думать не могли, что у тех, кто подносил им воду и помогал взобраться в седло, были свои планы на эту поездку. Каждый из троих молчаливых слуг годами дожидался этого путешествия. Обрывками фраз, намеками и пустячными на вид знаками готовили они отправление каравана по воле хозяина в сторону Восточного моря. Они подбирали место и время, подгадывая попутчиков и погоду, сочетая тысячи мелочей и поводов, чтобы здесь и сейчас четверым мужчинам собраться у огня в маленькой зеленой ложбине у костра, который разожгла хрупкая немолодая ханум.
Трое слуг и проводник не похожи друг на друга. Один – северянин, светловолосый и светлоглазый, с трудом переносящий жару, его нос обгорел и шелушится, но даже закутанный в одежды бедуинов, он подпоясан обережным поясом, плетенным из красных, белых и черных нитей, с крупными кистями на концах. Смотрит дерзко, но держит себя в руках. «Походил бы на эльфа, если бы не веснушчатая кожа», – подумалось Хранительнице.
Второй – чернокожий, как и его хозяин. Кривой меч, свободные штаны да кафтан из льна – вся одежда южанина. Пожалуй, и ее-то много для него. Его лицо, толстогубое, широконосое, раскрашенное узорными татуировками, рассекает наискось белесый шрам. Глаз, похоже, уцелел только чудом. Не поймешь по такому лицу, что замыслил его хозяин: ждать ли удара или рукопожатия. С недавних пор хозяйка оазиса опасалась темнокожих гостей.
Кожа третьего гостя казалась оранжевой в свете костра. Видно, что свободные одежды путника пустыни тоже ему непривычны. Конусообразная соломенная шляпа защищает его лицо – он не сменил ее на привычные местные повязки. Человек меньше всех других, почти совсем без волос на лице, сухопарый, даже тщедушным показался бы, если бы сама Мириам не была маленького роста.
Только бородатый караванщик не удивлял внешностью женщину – много таких просило напиться за сотни лет у источника. И получалось, что все они, и не только они, а многие, многие силы сходятся узлом в маленьком месте у Мертвого моря.
– Так или иначе, каждый из нас встретил на жизненном пути круг из стрел и коричневого сокола. Пришлось ли пройти через потерю близких или стать изгоем на родине предков, но каждый столкнулся с магией нашего мира и запредельной. И каждому было дано знание о Равновесии, о Хаосе и о месте, подобном середине весов. Ты – хранительница этого места, и к тебе мы обращаемся, ибо знаем о даре твоем…
– Стойте, – высокопарную речь прервал гортанный голос темнокожего гостя, – та ли она, о ком мы знаем? Я представлял себе богиню, сильную, прекрасную, грозную и мудрую, а вижу одинокую грустную женщину под пальмами.
– А разве мало тебе слов последнего атланта, к которому тебя привели силы и поиски? – парировал погонщик.
– На его слова я и опирался, но есть у меня еще и своя голова на плечах, – парировал черный гигант. – Или в моем ясном уме ты сомневаешься?
– Может, я тоже сомневаюсь, – северянин подал голос. – В твоем ли уме или в силах этой ведуньи.
– Пусть пройдет испытание, это не сложно, если мы не ошиблись, – желтолицый пришелец поднял голову, и свет костра упал ему на сухую шею и голый костистый подбородок. – Принеси мешок, уважаемый, – это он уже караванщику.
Лишь на пару минут отошел из круга света переводчик, а как неуютно стало Мириам под жесткими взглядами трех посланцев. И не только недоверие почуяла она: долгий путь в пустыне в одиночестве тоже давал о себе знать. Плотское желание исходило от каждого из мужчин, с разной силой, но от каждого. Страх холодным комом встал за грудиной женщины. Идти с мечом на синего монстра Султану было не так жутко, как стоять под раздевающими взглядами троих мужчин, и несознательно Мириам засветила маленький шар на ладони: простейшее из заклинаний, которые осваивают первыми. Шарик получился хиленький, невзрачный, не больше сушеного финика. Он завис над безымянным пальцем женщины, как перстень.
«Разучилась или сил не хватает? – с тревогой отметила она про себя. – У местных такого не принято». Но появление светящегося шарика не произвело впечатления на мужчин. Может, они его даже и не заметили. Мириам зажгла еще один, уже на левой руке, на указательном пальце. Спокойнее не стало. Запах животного желания не уходил. «И на дворцовые манеры рассчитывать не стоит, – отметила про себя женщина, сделав инстинктивно маленький шажок назад. – Что за испытание придумали они, о Орлангр?!»
Но появление караванщика отвлекло. Он принес холщовый мешок и кинул его на песок к ногам гостей. Северянин запустил туда руку и достал круглую пластину с непонятной руной в центре.
– Если ты та, за кого тебя выдает наш проводник, определи, что это. – Он протянул Мириам вещь. Та взяла, и уже невозможно было не заметить огненных шаров на тонких пальцах.
– Это белая глина и лапа лягушки в ней, – голос бывшей девы Лесов почти не дрожал. – Зачем ты принес ее мне, синеглазый? Это просто глина, в ней нет магии.
Северянин прикусил губу. Слова или маленькие молнии утихомирили его. Зато из-под бамбуковой шляпы проскрипело:
– Найди сама, женщина, что принес я и что за сила в нем.
– Ты непочтителен к хозяйке, – сверкнул глазами проводник, – она дала нам воду и отдых.
Но Мириам знаком руки остановила заступника:
– Я и так вижу, что то, что хотел отдать гость, не лежит в мешке. Он носит под своей шляпой шелковую ткань с десятью волшебными знаками. Приложить ее к любой ране, боевой ли, сердечной или магической, – и исцелит.
Шляпа закивала в знак согласия. Что-то вроде довольной улыбки проскользнуло по лицу ее хозяина.
– Скажи, какого она цвета, – вмешался снова северянин.
– Прозрачного, – улыбнулась ему Мириам, – знаки словно парят в воздухе.
Нечего было возразить.
– А что ты сделаешь с моим амулетом? – темнокожий гость достал из мешка большой рубин. – Он стоит тысячу человек и десяток волшебниц.
– Я опущу его на дно соленого моря, – стараясь быть спокойной, сказала женщина. Отсветы ее молний играли в гранях камня, и она увидела там снова пожар. Но не деревья гибли в огне, а люди, похожие на гостя. – И когда соль коснется его, сила огня, спрятанная в камне, больше не выйдет оттуда. И ни одна из деревень твоей родины не погибнет больше по вине пришельца с рубином.
– Ты безумствуешь, колдунья! – закричал чернокожий гигант, выхватив саблю. – Как можно просто выбросить в море такую силу?! Ты хочешь завладеть моим рубином, но я не позволю!
И в прыжке он замахнулся на Мириам. Синеглазый северянин выхватил свой клинок и отразил удар, задержав нападавшего.
– Делай свое дело, хранительница! – крикнул караванщик и тоже вступил в схватку с разъярившимся гостем.
Мириам бросилась прочь, сжимая рубин в руках, но вслед ей полетели острые звезды из стали. Это человек в шляпе молниеносными движениями отправил за ней смерть. Одна из кованых звезд вонзилась женщине в плечо. Две других она успела отвести простым охранным волшебством. Но бежать к морю стало тяжелее, паралич охватывал правую сторону тела, где вошла сталь. «Яд!» – догадалась хранительница. Вырвав звездочку, Мириам произнесла укрепляющее заклинание – его должно было хватить на десятерых, но в этом мире ни в чем нельзя было быть уверенным до конца. И действительно, яд вышел, паралич прошел, но боль не утихла.
Мириам слышала звон клинков и сдавленные звуки. Двое на двое бились ее недавние гости. Защитникам приходилось отступать, отдавая пространство шаг за шагом. Незнакомая техника боя давала нападавшим преимущество. Черный воин уже без оружия – северянин выбил его кривой клинок – наносил молниеносные удары ногами, кувыркаясь и подпрыгивая, как акробат. Останавливал голыми руками лезвия мечей желтокожий. Ему и оружие-то не нужно было: сухие ладони работали как дубинки. Двое чужестранцев словно исполняли танец смерти в ритме, который слышали сами. И защитники слабели, получая неожиданные тупые удары, но держались. Коричневый сокол, привязанный под навесом, бил крыльями и клекотал что есть силы.
«Что я могу сделать с этими молниями с наперсток? – в отчаянии подумала женщина, видя, как отходят ее защитники. Вот проводник уже упал на колено, но не выпустил саблю. – Но не время колебаться. Это всегда меня подводило!» И размашистым движением она вбросила шарик с правой руки прямо в центр дерущихся. Еще взмах – и полетел другой!
Расчет был прост: пусть один – это маленький взрыв, но два хотя бы отвлекут нападающих, ослепят на время. Но вместо этого две маленькие шаровые молнии в полете увеличились в размерах, и каждая разделилась еще на четыре! Восемь золотых шаров ударили в песок, раскидав воинов. Но хранительница этого не видела. Она что есть духу бежала к морю.
Добежав, произнесла уже без пафоса слова про соль, путь, истину и продолжила бег уже по дну моря. Футов триста – и оставила рубин прямо под ногами. Тот медленно опустился на песок, и тут же погасли отблески смертоносного пламени в его чреве. Покой охватил Мириам. Одновременно она ясно почувствовала, что там, в глубине, в которую она раньше не заходила, спрятано еще что-то. И готовая к встрече со смертью, она вышла из воды.
На берегу ее ждали четверо. Все преклонили колена и склонили головы. Ни следа от былой заносчивости или недоверия, а вожделение стало благоговением.
– Прости нас, хранительница, – первым заговорил темный великан. – Прости за недоверие и суровое испытание, богиня. Прости, что наши средства проверки оказались такими тяжелыми. Оправдывает нас только верность главной цели.
«Вечно я мокрой выслушиваю судьбоносные речи», – с досадой подумала Мириам, выходя из воды. Желания отвечать не было.
– Золотой дракон посмотрел на нас из молний, которые ты метнула в гневе, – вторил оказавшийся лысым второй гость. Свою соломенную шляпу он снял в почтении и держал в руках. – Позволь тебе оставить в дар целительную повязку, чтобы исправить оплошность, что сделана мной в бою.
«Я бы и сама вылечилась, но соль щиплет рану», – повела плечом женщина. Говоривший воспринял ее молчание как согласие и протянул окованную изнутри по окружности тонкой полоской стали конусообразную шляпу. Тонкая лента с десятью черными рунами лежала там. Мириам подивилась только, что гость не пустил в ход свою шляпу как оружие, когда метнул ей вслед шипастые звезды. Он, видно, полон неожиданностей.
Северянин же просто смотрел на хранительницу, и уже не было дерзости в его взгляде.
– Каждый из нас в своей стране знает толк в волшебных предметах. Как и то, что дают они силу и злому и доброму. То, что лечит в одних руках, в других становится смертью. И даже добрых сердцем власть и сила могут делать жестокими. Мало кто из людей может вынести искушение, обладая магическим предметом. – Чувствовалось, что северянин знает, о чем говорит.
– Потому мы собрали каждый в своей стороне света единомышленников, чтобы скрывать от алчных глаз и нетвердых рук волшебные талисманы, – закончил за него караванщик. – Годир, последний из атлантов, рассказал о тебе и твоем даре, прежде чем уйти к своим родичам навсегда. И мы поняли, что теперь знаем, как укрепить равновесие сил в мире. Будь жрицей нашего Ордена Равновесия! – И остальные тоже закивали в согласии.
– Мы не встанем с колен, пока ты не согласишься, – с жаром начал было северянин, но Мириам прервала.
– Только одно условие, господа, – удивительно спокойно даже для самой себя проговорила женщина, – не убивайте, если есть хоть малейшая возможность. Пока человек жив, он еще может сделать выбор в сторону добра. Так мне сказал тот, кто знает…
Ответ родился сам собой, и хранительница, а теперь жрица Ордена Равновесия, знала, что поступает правильно, и наконец-то за многие-многие годы не испытывала никаких сомнений. Только надежду.
И однажды она услышала:
– Ну, здравствуй, мама!..

Часть вторая
Кали

Глава 1

– Я устал, – Кайно потер глаза, – притупились все чувства. Столько лет борьбы, хочется уже и результата. И покоя. – Солнце слепило, отражаясь от выбеленных плит внутреннего дворика. Фонтан в центре умиротворяюще журчал. Но приторно пахло жасмином. Откуда его только несет? Ведь терпеть не могу этот тошнотворно-сладкий запах…
– Обещаю, что сегодняшний бой будет последним. – Голос Кали звучал по-прежнему чарующе, хотя много лет Кайно слышал его только в мыслях. Еще не одна сотня человек слышала этот голос, и потому волноваться не стоило: в голове не шизофрения, а магия. Восемь стрел Хаоса на теле – надежное обеспечение связи с повелительницей. – Я сама устала, но если получится, то завтра на рассвете я буду в твоих объятиях во плоти. Как в первый раз. А чуть позже – нам с тобой вообще не нужно будет плоти, любимый. Истинная свобода, бессмертие Хаоса! – Вместо Кали другая женщина присела рядом на низкий, заваленный узорчатыми подушками диван. Сама раскурила кальян, вдохнула ароматный дым первой и молча протянула мундштук мужчине. – Попробуй, это новый сорт. – Кали шептала, словно была здесь лично, а молчаливая гурия улыбнулась белозубой улыбкой, невероятно яркой на фоне ее черной кожи, так, что никто не смог бы отказать. Ее силуэт на фоне марокканских занавесей показался знакомым. Мужчина сделал глубокую затяжку. И чуть не задохнулся: вот откуда невыносимо несло треклятым жасмином! Но зелье Кали действовало мгновенно, с первого вдоха.
– Сэндей прилагается бонусом к новому сорту, делай с ней что хочешь. Или расслабься, она сама все сделает. Освежит твои чувства, – прозвучало в голове. Как по команде, а может, так оно и было, женщина чуть подалась вперед, и под вышитой прозрачной галабеей зазывно колыхнулись зрелые прелести. Еще мгновение, и Кайно ощутил, как прохладная рука лежит у него на затылке. Потом женщина отдернула руку, и сквозь истому и туман сознания, вызванные зельем, он осознал, что ласкают его уже совсем в другом месте. Да, было бы хорошо, как обычно. Если бы не этот приторный запах жасмина, который душил, душил, душил…
– Все, что захочу? – вслух спросил Кайно.
Сэндей молча кивнула; «Да!» – ответила Кали. И Кайно сомкнул пальцы на горле женщины и держал, пока она не перестала биться.
– Истинное бессмертие, без плоти, без ограничений. – Дурман прошел. Злость и досада охватили Кайно. – Почему она не кричала? – вопрос был к Кали.
«Ты вырвал ей язык еще раньше, – был ответ. – Это ее добровольная жертва богине Познания. Мне, то есть. Не помнишь?»
– Нет, – отрезал Кайно. И поднялся с дивана. Перешагнул через тело. Расшвыривал подушки и переворачивал узорчатую мебель, обрывал в ярости дорогие занавески и вышвыривал вазы в глубь двора. Наконец нашел то, что искал, – дешевенький мобильник – и сделал звонок:
– Абдулла, собирай друзей, мы поедем в гости к моей матери, отпразднуем день рождения. – Хриплый смех на другом конце еще больше разозлил Кайно. И выругав Абдуллу самыми заковыристыми арабскими ругательствами (операторы мобильной связи обожают так много говорящих клиентов!), он добавил: – Моя мать всегда ждет сына и всегда готова встретить его друзей. Возьмите самые дорогие подарки! Едем к ней в последний раз!
Мужчину уже совсем не волновало, что на террасе лежит бездыханный труп, а на роскошной вилле – бедлам. Подойдя к резному позолоченному шкафчику, Кайно достал оттуда старинный сине-черный кривой меч со светящимся клеймом на рукояти. Маленький ручной гранатомет решил не брать. Последнее, что он сделал, уходя, так это разбил кальян о стену. Ему хотелось пожара.
Как только стихли нетвердые шаги, а по террасе поползли струйки дыма от рассыпанных углей, тело под вышитой кисеей дернулось. Судороги пошли по всем конечностям, согнулись все суставы разом, и резким движением труп перевернулся на живот, затем встал и пошел походкой куклы-марионетки.
Голова на сломанной шее дергалась в такт каждому движению, одна сережка потерялась, а вторая задралась вверх и неуместно посверкивала. Нежить с перекошенным от удушья лицом на ощупь передвигалась в сгущающемся дыму. Невидящие глаза бесцельно блуждали по комнате – тело явно подчинялось чьим-то командам извне. Восемь стрел Хаоса зеленым огнем сияли на предплечье убитой.
Тело натыкалось на мебель, но явно знало, куда идти. Целью был маленький тайник в углу задымленной комнаты. Огонь уже расползался по коврам, силясь лизнуть шторы. Умертвие добралось-таки до нужного места и скрюченными пальцами выцарапало из стены нужный камень. Сорвав ногти и оцарапав кожу, труп запустил руку в узкий открывшийся лаз. Браслеты на руке впились в плоть, кость хрустнула в нескольких местах, но вместе с жизнью из тела уходит и боль. Зажав в искореженной руке свою добычу, мертвая марионетка двинулась к фонтану. Пожар все разрастался, и занавески уже пылали, позволяя огню взбираться выше, на крышу. С треском кусок раскаленного пластика из проводки отлетел в сторону кадавра. Волосы на ней вспыхнули мгновенно, ткань галабеи задымилась и потекла, обнажая начавшую обгорать кожу, но тело не прервало движения и не выпустило ношу.
Уже пылая, оно добралось до фонтана, рухнуло в воду, придавив собой маленькую, размером в две ладони, самодельную куклу: приклеенные курчавые волосы, явно настоящие, смуглая кожа, черные глаза и одежда нежно-зеленого цвета. Хозяин виллы, Кайно собственной персоной.
Приехавшие на пепелище пожарные обнаружили, помимо прочего, в маленьком дворовом фонтане почему-то с соленой водой обгоревший труп темнокожей женщины, но решили ничего не трогать до приезда полиции. Та к месту несчастного случая не спешила. Кукла от воды размокла и разломилась на несколько частей…
Кали билась в своем саркофаге, спеленатая магией, как мумия бинтами. Ей все труднее удавались сеансы управления телами. Сил, и без того таящих с каждым годом, уходило на каждую манипуляцию все больше. Отвратительная дрожь терзала тело после каждой такой процедуры, а времени, чтобы восстанавливаться, нужно все больше с каждым разом. Свежее жертвоприношение помогло бы, или лучше глоток из источника силы, который охраняет старая карга у Мертвого моря. Сама не пьет и других не пускает, ведьма! Загубила столько амулетов за две тысячи лет, что хватило бы до пришествия Хаоса, и сидит там на своем могильнике магии, костями трясет!
Дрожь потихоньку отпускала, усилием воли Кали усмиряла ее – не хватало только еще тратить силы на злость! В конце концов, мир Терры – это мир людей, а не мир магии. Почти все силы Упорядоченного здесь пшик, не работают, а местные – слабые. Когда Кали это поняла, то сделала ставку на телепатию и интриги, и не ошиблась. Даже из тюрьмы-саркофага она смогла управлять обращенными людьми. А где все те любители амулетов из сил и материй?! Где Рейнгард, Схарм, Шахряр и другие?! После второй катастрофы их даже не слышно в этом закрытом мире. «А я жива, – уговаривала себя Кали, – жива и найду, как выбраться! Некому мне помешать!» Богам Равновесия на Терру хода нет, Столпам Третьей Силы до нее нет дела, а со старухой и ее орденом до сих пор успешно справлялся любимый боевой голем – Кайно Казифи.
Больше двух тысяч лет он исправно работал, нужно было лишь вовремя подкармливать его свежей кровью, плотью и зельями. Но сейчас он выработал свой резерв прочности: устал. Пора его сменить. И выполнить свое обещание – как бы ни закончился бой сына с матерью сегодня, для Кайно он точно станет последним. Не зря же Кали столько сил потратила, чтобы руками жертвы утопить куклу вуду. «Пусть человечишко делает свою работу, а результат я использую по ситуации», – Кали сосредоточилась на мысленном наблюдении за Казифи. Хорошо хоть телепатия на этой треклятой Терре работала даже лучше, чем вовне, без переговорных залов и эритовых обручей…

Глава 2

…Группа богатых иностранных любителей экстремальной экзотики подобралась что надо. В меру выносливые, в меру глупые обитатели офисов, заработав денег на производстве того, чего нельзя уронить на ногу, решили потратить их в поисках того, чего нет. Им хотелось «экзотерических чудес» Тибета. Да-да, так одна тетка из группы и сказала: «Экзотерических чудес! Скрытных мест древней буддистской силы! И чтоб не хаваное еще!»
Последнюю фразу Мэй поняла с трудом, ее английский был не настолько хорош в сленговых оборотах. Но основная мысль вырисовалась ясно: эксклюзивных впечатлений. Чтоб неизвестности побольше и чтоб не как у всех! Мэй любила работать с таким контингентом. Нравилось придумывать истории для них, перемежая правду и вымысел, настоящее и ожидаемое, и вообще у нее была врожденная склонность делать то, что принято называть «шоу». Потому они с дедушкой Ло по стандартной программе для вида поорали друг на друга на местном диалекте, дедушка гневно повращал глазами и подергал себя за седую бороду, поразмахивал руками на суетно отвешивающую поклоны Мэй и вышел, хлопнув дверью. Свои сто юаней отработал.
Мэй с печальным лицом подошла к ожидающей пестрой группе.
– Учитель Ло разгневан вашим желанием и говорит, что вы одержимы гордыней. Идите, как и положено людям, к Ямдрок Цо и обойдите его кругом, чтоб получить благословение, оставьте там свои желания и не думайте, что можно купить чудо, спрятанное от посторонних, всего за пятьсот юаней.
Затем Мэй отвесила церемонный поклон:
– Я прошу прощения за речи учителя. И готова вернуть деньги, которые вы дали задатком.
Большинство туристов разочарованно загудело и потянулось за деньгами. Но пятеро остались, совещаясь между собой. И Мэй внутренне заулыбалась: «План сработал. Наживка проглочена». Теперь нужно правильно сыграть. И женщина, поклонившись еще раз, развернулась, чтоб уйти. Обычно она успевала сделать не больше десятка шагов, как ее окликали. Конечно, Китай многолюден и все его жители европейцам на одно лицо, нельзя потерять из виду будущую проводницу! В этот раз ее даже за рукав бесцеремонно схватили. Та самая любительница «экзотерических чудес».
– Мэй, а если мы удвоим цену?
– Нет, не меньше чем в пять раз… И то я сильно рискую, учитель Ло меня проклянет и сдаст китайской полиции. Лучше езжайте по новой дороге к Ямдрок Цо, – и Мэй снова попыталась уйти.
Стандартная фраза, стандартное предложение, стандартная цена, стандартный отказ… В конце концов, после беготни и совещаний с другими желающими, обе стороны сошлись на тройной цене с носа. Обе стороны при этом считали, что отлично наварились. Права была, конечно, Мэй. Она же велела приготовиться к походу серьезно и тайно, сводила пятерых алчущих в маленький храм в одном из далеких кварталов Шанхая, в одной ей известной лавочке велела закупать амуницию и амулеты. И помогла соседям по дому, в котором снимала жилье сама: заставила своих подопечных приобрести по шелковому отрезу в их лавке, мол, понадобится в священном месте. А себе выторговала красное кимоно, как в китайских фильмах о феях и героях: давно такое хотела.
Аккуратно сложила его в походный рюкзак, рядом с шерстяным свитером и горными ботинками.
– Никак без него не обойтись, я смогу только в такой одежде умилостивить духов, – шепнула она любопытной «экзотерической» туристке. И сделала страшно-таинственное лицо. – Держите свой шелк наготове! – Та закивала с видом заговорщицы.
В общем, все шло как обычно, по отработанной со времен голодной юности схеме. За каждого приведенного покупателя Мэй получала по таксе: с каждой сделанной покупки – процент, и все, что останется после «аттракциона» с туристами, за вычетом мзды местным и милиции, – ее чистая прибыль. Выходило неплохо для четвертого ребенка в семье. К своим сорока годам Мэй скопила достаточно, чтобы вернуться к своим родным в деревню и жить там с шиком, по местным меркам. Утереть нос тем, кто прямо говорил ей, что удел бастарда – хижина у края рисового поля. Но вообще ей нравилось водить туристов по горам. Шагая по горным тропам и суровым межгорным долинам, Мэй наслаждалась общением с вечностью и временами верила, что вся та фантасмагория про серьги богинь, цепь перерождений, драконов, демонов, героев и святых, которую она придумывала для туристов, могла оказаться правдой. И чем невероятнее или абсурднее, глупее, смешнее выдумывала Мэй истории и ритуалы, тем охотнее в них верили и участвовали ее клиенты.
Вот и сейчас она объявила мерзнущим и голодным иностранцам, что нынешний ночной привал – последний. Завтра они будут на месте, а потому надо достать заранее купленный шелк, соорудить из него каждому по знамени и написать там имя Будды три, шесть или девять раз – кто сколько языков знает.
– А когда будем спускаться к волшебному озеру, под крупные камни нужно класть что-то дорогое для вас, – вещала она. Туристы внимали с горящими глазами. – Можно, конечно, просто монетки, но это – в крайнем случае!
Члены экспедиции бросились исполнять требования. Чудеса изобретательности проявили, надо сказать! В горах, где полно камней для ритуальных пирамид, с деревом – напряженная ситуация. Потому древко для знамени алчущие «экзотерики» делали, из чего могли найти.
– Путь к знаниям тернист, и благословения не даются просто, – вещала Мэй, – лишь избранные, чей разум открыт и гибок, достигнут искомого. Пусть не смущают вас условности – будьте настойчивы. – И наблюдала, как туристы, чертыхаясь потихоньку, мастерили свои знамена жадности. Разумеется, кто-то обязательно ударял себя по пальцу камнем, или протыкал ногу лыжной палкой, или резался перочинным ножиком, зажатым в кривых замерзших пальцах… В этот раз увечилась все та же грамотейка-экзотеричка. Подвернула ногу, свалившись, когда, сидя на корточках, корябала «Будда» карандашом для подводки глаз. Помаду и тональный крем она уже использовала в первых двух абзацах. И вот сейчас она сидела и мычала от боли. Слезы наворачивались: все четверо оставшихся здоровыми кудахтали вокруг, не зная, что делать.
– Аааа, как же я пойду?! Мммм, что же делать?! Уууу, надо вызвать врача!!! Оооо, я же почти дошла, – причитала больная.
Мэй и такое видела много раз. Сейчас она просто подошла к завывавшей, посмотрела ей в глаза и сложила руки лодочкой, как для молитвы. Затем положила руки на больную ногу пострадавшей. Та затихла.
– Ошшшш, – произнесла Мэй.
– Надо доктора, надо позвонить, надо что-то делать, – дышали ей в спину остальные из группы. Она остановила советчиков жестом.
– Омммм, – пропела и резко дернула тетку за ногу. Та взвизгнула и затихла, удивленная.
– Осссс, – спокойно сказала ей в лицо Мэй. Встала и прошла на свое место, к запасам продовольствия. – И вытрите слезы, а то обморозите кожу. Ее лечить придется дольше.
– Как ты, дорогая? – уже спрашивали экзотеричку, а та хлопала еще мокрыми глазами в изумлении: нога не болела совсем. Авторитет проводницы Мэй достиг высот Тибета. А ей это ничего не стоило: усмирять боль получалось само собой, с детства. И перевязанные ею раны заживали легче и быстрее. Со временем и такое свое умение Мэй научилась эффектно подавать. Так она и смогла выжить и выбраться из призрачной хижины у края рисового поля. «Мэй могла бы стать врачом, не будь она четвертым ребенком», – говорили ее умершей уже матери. За те сорок лет, что Мэй прожила на свете, она слышала такое сотни раз. И тысячи раз хотела, чтобы этого не говорили.
Она уже решила, что на сегодня представления для туристов закончились и можно просто отдохнуть, как еще один пробил палец и уже сам подошел к Мэй. «Заговори боль!» – потребовал высокий мужчина. Мэй улыбнулась и взяла его за руку. Держать крепкую холеную мужскую ладонь было приятно. Такую большую и сильную, какая должна была бы быть у отца. Его она никогда не видела, но хотела бы, чтобы он имел именно такие руки. Можно даже без шрама на тыльной стороне запястья, выглядывающего из рукава туриста. Не рассмотришь толком, что там. Да и не важно.
– Шамбала, – сказала Мэй и подула на руку. Мужчина удовлетворенно хмыкнул и отошел. Боль прошла, кровь остановилась. Все они такие, эти мужчины: уходят, получив то, что хотели.
Говорят, что человек предчувствует приближение важных перемен. Мэй не чувствовала. Спала крепко, спокойно, как всегда спала в горах на этом маршруте. Что могло произойти?! Туристы обработаны морально, ждут встречи с чудесным таинственным озером, материально – тоже: монетки под камнями – откат местным аборигенам во главе с народным милиционером Су Лей. Все как договаривались, много лет уже.
И вот, когда холодная ночь в горах миновала, а солнечные лучи осветили сияющие вершины гор вечного Тибета (так высокопарно думала Мэй, чтобы настроиться на будущую роль), пришло время выступать в последний переход к месту древней силы. Мэй надела сегодня два комплекта термобелья – здоровье не купишь, а шоу должно продолжаться.
Звонкий удар в бронзовый молитвенный колокольчик разбудил страждущих истины. На кристально чистый утренний воздух они выползали из своих палаток помятые и явно не выспавшиеся. Но на фоне искрящихся снежных вершин и бурых скал, среди раскиданных в небрежности походных вещей и косоватых палаток незавтракавших путешественников ожидала прекрасная женщина в красном шелковом наряде. Ветер трепал края ее одежд и волосы. Она словно сошла с небес, как заря, или как фея из кино. Сон с туристов сдуло моментально, разумеется.
– Торопитесь, путники, у нас есть полчаса на сборы, ибо к полудню мы должны быть на месте, – сказала фея Мэй с улыбкой вечно загадочного Востока (многолетние тренировки перед зеркалом). – Поднимайте свои знамена и следуйте за мной. Да будут духи милостивы к нам. А вы соблюдайте тишину и не пыхтите сильно.
И с этими словами Мэй удалилась к краю лагеря, сложив руки на груди, как на буддистских иконах. Отвернувшись от всех, она поскорее сунула озябшие пальцы в рукава, чтобы не отмерзли.
Туристы собрались меньше чем за полчаса. И еще около получаса процессия поднималась в гору. Наверняка это было живописно: прекрасная женщина-фея в развевающихся красных шелках шла впереди навьюченных тюками, как мулы, людей в пуховиках. Каждый к тому же еще и корявенькое знамя приторочил к своей поклаже.
Тропа между камней хоть и изгибалась, как змея, но шли бодро. Мэй не хотела портить свой новый наряд, потому не гоняла туристов по кручам. Полчаса петляния по склону вверх, и проводница замерла. Остановились и путники.
– Мы пришли, – заявила она. – Поднимите знамена выше и приготовьте ваши дары духам перехода! Мы вступаем на берега тайного озера.
Для пущей важности Мэй встала с подветренной стороны, и шелк широких рукавов теперь трепетал в сторону туристов, как крылья в ожидании полета.
– Я могла бы привести вас по хорошей дороге к одному из четырех священных соленых озер Тибета. Вы могли бы привязать свои флажки с желаниями к гирляндам из тысяч таких же. Вы могли бы пойти со мной к монастырю, где мужское и женское исчезает и где ламой была женщина. Я могла бы привести вас к небесному озеру, где можно увидеть себя в цепи перерождений: прошлых и будущих, как делали сотни до вас. Но вы выбрали лучший путь, путь избранных. Он не открывается всем, и только один раз в двенадцать лет происходит чудо, к которому вы прикоснетесь сегодня!
Речь явно удалась: ни одного скучающего или циничного взгляда. Мэй продолжала, вдохновленная:
– Ни наука, в которую так верят люди Запада, ни магия, в которой сведущи люди Востока, не могут объяснить того, к чему вы прикоснетесь сегодня. Как Инь и Ян всегда вместе, борются и проникают друг в друга, так и в чудесном озере есть соленая и сладкая вода. Каждый цикл китайского гороскопа озеро возрождает себя, меняя воду из соли в сладость, из сладости в соль. Сегодня такой день, и только вам пятерым предстоит окунуться в воды озера Друтсо, и благодать сойдет на вас, а тела излечатся от любой хвори на двенадцать лет. Тление не коснется ничего из того, что сегодня окажется в водах озера, будь то кусок ткани или тело человека. Поднимите знамена, приготовьте дары! Я, принцесса Мэй из династии Кай, веду вас в свои заповедные владения.
И Мэй пошла вперед. Все двинулись за ней. Мэй перешагнула вершину и стала спускаться вниз, а глазам изумленных туристов предстало почти круглое голубое озеро с белесыми, словно седыми, но такими же круглыми островами.
– Озеро Друтсо, я читал о нем в Интернете! – услышала женщина за спиной. – Ты – шарлатанка! Здесь нет никакой силы, оно даже священным у буддистов не считается!
И в спину Мэй ударил камень.
– Обманщица! Тянула из нас деньги всю дорогу! Да я тебя лично утоплю в этом твоем дурацком озере! – взвизгнула одна из женщин, и второй камень упал у ног проводницы – не попал в цель. «Принцесса» мысленно приготовилась к граду камней, сжалась и помчалась вниз, к озеру, едва не путаясь в развевающихся полах одежд. Такого поворота событий она, разумеется, не ожидала. Однако на берегу ей могло повезти больше, чем здесь. Перспектива быть забитой камнями радовала меньше, чем потеря части вырученных денег.
А разозленные, уставшие, обманутые туристы побросали свои дурацкие знамена и гнались за Мэй с визгом и руганью. Трое крупных брюзжащих мужчин и две женщины, костистая и жирная, оказываются вдруг удивительно проворными, если их разозлить и предварительно неделю водить по горам навьюченными, как мулы. Без поклажи они не мулы, а арабские скакуны просто! Маленькая худосочная Мэй, пусть и была в хорошей форме, но уже молодой ланью по горам скакать не могла, сказки все это про долгожителей Китая! Расстояние между ней и преследователями сокращалось быстрее, чем она хотела бы. Мешало кимоно, и волосы лезли в глаза, то и дело Мэй рисковала оступиться и свалиться прямо под ноги разозленным туристам. Она уже спиной чувствовала, что ее вот-вот схватят за распущенные волосы и поволокут по острым камням или будут бить ногами, как в детстве.
– Нет, стойте, – закричала «принцесса», как только очутилась на более ровной поверхности. Маленькие ноги Мэй тонули почти по щиколотку в рыхлом гравии, смешанном с солью, убегать стало еще тяжелее. – Вам еще понадобится моя помощь!
Но, как обычно, слова до разгневанных людей доходили не сразу: Мэй продолжала движение, на всякий случай. И первый догнавший ее, точнее, догнавшая, ухватила женщину за волосы и дернула вниз, начала таскать, вырывая целые пряди. Мэй зашипела от боли, но двинуться дальше не смогла. Пришлось взывать к разуму и милосердию коленопреклоненной.
– Вы не сможете выбраться отсюда без моей помощи, здесь не работают мобильные телефоны, заблудитесь и замерзнете без проводника, – кричала она, превозмогая боль. – Озеро Друтсо считается волшебным у местных жителей. Это правда. И я верну вам деньги по возвращении в Шанхай!
Она кричала что-то еще, по ходу стараясь сыграть и на страхе, и на жадности, и на разуме, и на честолюбии, на чем угодно.
– Да хватит, Сара, отпусти ее! – остановил костлявую женщину ее супруг. – Китаянка права: мы не знаем дороги обратно, а я дохнуть тут из-за этой узкоглазой с…и не собираюсь.
– Пусть выводит нас и деньги возвращает, и тогда мы не донесем на нее властям. – Сара пнула Мэй, перед тем как отпустить. Та скорчилась от боли.
Тут добежали и остальные пострадавшие туристы. Но их пыл остужали уже земляки. Пока еще трое ковыляли, проваливаясь в береговой полосе, Мэй оглядывалась.
– Нет, не надо звать полицию, у официального Китая очень натянутые отношения с Тибетом, вы же знаете… – лепетала она. Но иностранцы заметили ее движения.
– Что, еще какие-то сюрпризы? А? – Теперь пинок достался женщине от экзотерички.
– Вам доставляет удовольствие пинать поверженную, которая не может ответить? – скорее уж для мужчин дерзко спросила Мэй, облизав кровь с разбитой губы.
– ЧтоОООО???? – Тетка задохнулась от наглости и занесла руку для удара, но Мэй перехватила ее. Она уже собралась с силами и готовилась дать сдачи. Ее успокоило то, что она увидела.
Разозленная толстуха не унималась, и не миновать бы китаянке еще пары царапин, но выстрел прогремел в долине. Резанул тишину, многократно усиленный эхом.
По сыпучему зыбкому берегу с необыкновенной для простых людей скоростью к незадачливой экспедиции бежали четверо вооруженных людей в форме. К подошвам их обуви были привязаны широкие пластины, державшие их на зыбкой почве.
– Не надо звать китайскую полицию, она уже здесь, – не смогла удержаться Мэй. И пусть стражи порядка не были такими уж великанами, но оружие в их руках смотрелось очень убедительно. Су Лей и его люди появились очень вовремя!
– Лейтенант Су Лей, зачем вы так долго? Они меня чуть не забили! – закричала Мэй по-китайски. Но лейтенант не отозвался.
– Всем оставаться на своих местах! – закричал один из милиционеров. Остальные вскинули ружья, и Мэй с ужасом осознала, что не узнает ни одного из них. Воистину, сегодня все шло не по плану! – Поднимите руки и не двигайтесь! Вы находитесь на территории провинции незаконно!
Туристы нехотя подчинились – и без переводчика было ясно, что требуют люди с оружием. Не стали спорить под прицелом.
Один из стволов уперся и в грудь Мэй, к ее вящему удивлению.
– Гражданин Су Лей вчера отстранен от должности и находится под следствием за многолетнее злоупотребление служебным положением, – это молодой офицер, старший по званию, объяснил китаянке. И его каменный взгляд не предвещал ничего хорошего. – Вы, гражданка Мэй, тоже задержаны как свидетель. Переведите иностранцам, что они будут задержаны до выяснения обстоятельств и выдворены за пределы заповедника.
– Мы все арестованы за незаконное пребывание в этом месте, – перевела Мэй. Призрачная надежда договориться с новым начальником еще оставалась, к тому же очень хотелось поквитаться за пощечину и пинок. Потому «принцесса» добавила для вящей убедительности: – Теперь узкоглазая с…ка вам больше не нужна, чтобы выбраться: вас выведут отсюда с комфортом и эскортом прямо в китайскую тюрьму. С просветлением вас!
Месть мелкая, но приятная. Дальше Мэй хотела улучить момент и предложить договориться о сотрудничестве с новым стражем закона. Все лучше, чем идти за решетку. Но кто-то на небесах решительно расстраивал все ее планы сегодня.
Толстая дама-экзотеричка схватила китаянку за волосы и с неожиданно большой силой швырнула в сторону озера. Эта рохля и туповатая истеричка так злобно при этом сверкнула на Мэй глазами, что той стало страшно:
– Утоплю тебя, тупая полукровка!
– Это слишком соленое озеро, в нем нельзя утонуть!
Это мужчина со шрамом на запястье, Мэй не запоминала имена клиентов – не видела смысла, – подскочил и ухватил беснующуюся тетку за руку, преграждая путь. И дальше завязалась драка в лучших традициях фильмов о кунг-фу.
– Зато утопить можно! – напор ударов и выпадов был подобен граду с небес, но защита – словно северный ветер.
– Беги к озеру! В воду! – крикнул спаситель «принцессе». Та не сразу сообразила. Зато полицейские очнулись и зацокали затворами винтовок. – Да беги же! И ныряй! Как можно глубже! – уклоняясь от ударов, снова закричал мужчина. И только сейчас Мэй сообразила, что кричит он по-китайски, а стражи порядка уже двинулись наперерез ей, чтобы не дать добежать до воды.
– Зачем нырять? Я плавать не умею! – не поняла Мэй. Новоявленный защитник только что отразил серию ударов и не настроен был объяснять. Он просто схватил женщину за запястье и поволок в воду.
– Не важно! Эта магия у тебя в крови!
Полсотни метров до воды по рыхлому берегу – не мало, если вас хотят еще и пристрелить, а не только побить ногами. И снова выручило умение Мэй говорить убедительно:
– Не стреляйте в горах! Сойдет лавина и похоронит всех! – завизжала она, и молодой сержант и его подчиненные поверили. А это лишние десять секунд до возможного выстрела в спину. Это добрые пять метров до спасительной воды. Это возможность услышать:
– Я – от Ордена Равновесия, твоя бабка по отцу ищет тебя. Ныряй же в воду, я всех задержу!
И это возможность увидеть, как только что найденный защитник с крепкими и сильными руками падает, сбитый с ног толстозадой теткой. В прыжке та угодила ему в грудь, и он попятился, свалился, не устоял.
– Девка – моя, во имя Хаоса и моей госпожи, – шипела, как змея, толстуха, раздавая удары ногами, – я не дам ей спастись! Ее кровь нужна моей Кали, – шипела тоже, кстати, на китайском.
Других аргументов о пользе ныряния в ледяную соленую воду для Мэй не понадобилось. Боковым зрением женщина увидела, как злодейка с размаху бросила в озеро что-то красное и сверкающее.
– Бомба! – завизжали остальные туристы. – Стойте!
Последнее, что услышала Мэй в этом мире, – выстрелы из полицейских винтовок и всплеск от падения двух тел – своего и человека из Ордена Равновесия. Открыла глаза она совсем на другом берегу…

Глава 3

…«Тут на школьном автобусе всего-то пара часов езды, а когда-то казалось, что это другой край вселенной», – Кайно выехал из Иерусалима на маленьком открытом полувоенном джипе, взятом напрокат. Восемьдесят километров до Мертвого моря можно было бы выжать за час, но не хотелось. Он давно не был в этих местах. Хотя как давно? По людским меркам – давно, а так он регулярно штурмовал крепость Мириам по приказу Кали.
Каждый век придумывалось что-то новое: банды бедуинов, восточные войны римлян, крестовый поход и заблудившиеся рыцари, искатели сокровищ и археологи, поход Наполеона в Египет и пропавшие полки, заморские предприниматели и африканский танковый корпус больного диктатора, корпорации, мелиорации, война за территорию и образование нового государства, террористы и туристы. Малая родина Кайно переходила из одной провинции в другую, менялись государи и государства, берега моря делили то одни, то другие страны. Море тоже меняло имена: Асфальтовое, Восточное, Соленое, Степное, Содомское, Море Лота, Мертвое наконец. Вырастали и угасали города, строились и разрушались крепости, совершались подвиги тела, духа, разума и веры.
Иногда начатое дело, затеянное, по сути, только ради боя в закрытой ложбине, обрастало подробностями и последствиями, как снежный ком, погребая причину под собой подобно лавине. Кто вспомнит, какой именно камень стронул селевой поток в горах? Конечно, никто. На последствия в мире людей, на их политические игры и Кайно, и Кали было плевать.
«Но только один раз, самый первый раз Кали отдавала мне приказ лично», – вспоминал Кайно по дороге. Разговор происходил тогда на лодке Кали. Древний Нил медленно нес деревянное судно вниз по течению, заросли тростника по берегам казались мирными и шелестели, как листья пальм в материнском оазисе. Кали перебирала черными унизанными золотом пальцами засахаренные зерна лотоса на плоском узорном блюде, а потом взялась пощипывать виноград из чаши с фруктами. Сейчас перед глазами лежал асфальт, да такой ровный, движение по шоссе такое спокойное, а водители такие воспитанные, что вести было даже скучно. Завернутый в белый шелк меч лежал рядом на пассажирском сиденье, и чувствовалось, как набухает он силой, ожидая битвы.
– Ты просишь о невозможном, – поразился тогда Кайно. – Я не могу сражаться со своей матерью! Она дала мне жизнь!
– Это я дала тебе жизнь! – грозно сверкнула очами Кали. Ее голос сейчас звенел, как сталь в бою. – Она тебя всего лишь родила! Или твое скучнейшее существование на козьем сыре и финиках – это жизнь?! Кем ты был при ней?! Кем мог бы быть?! Привратник, раб у двери в сад всемогущества! Ты, с твоей кровью магов иных миров, наследник знаний исчезнувших атлантов, человек и не человек одновременно, сидел у пальмы и развлекал себя бряцаньем коровьей трещотки! Это я дала тебе жизнь, я вывела к вершинам наслаждений и ступеням могущества! Я дам еще больше знаний, сил, свободы, власти и удовольствия! А она хотела сбежать от ненавистного дела, бросив тебя, прикрывшись тобой!
«Голубая» кровь в тот момент прилила к голове юноши. Стыд и злость разгорячили ее не меньше, чем травы в золотой курильнице.
– И я не прошу, – нет, Кали не кричала, но страшно становилось от ее слов и низкого, рокочущего, как дальняя гроза, голоса, – я даю тебе право выбора, которого не давала мать. Хочешь быть моим – докажи, и примешь знак Великого Хаоса. Нет – возвращайся к овцам, верблюдам и финикам с пальмы. Забудь про фрукты с этого стола!
Кали схватила крупный апельсин из золоченой вазы и с силой швырнула его в прибрежные заросли. Лязг челюстей вместо тихого всплеска был ответом. Крокодил с жадностью заглотил случайную добычу.
Мог ли тогда он, мальчишка из пальмовой рощи, обласканный и упоенный не только молоком и медом, отказаться от госпожи, прекрасной, как черная туча с дождем?! И она в ответ вручила ему «Звезду миражей» со словами:
– Мужчина без меча – не мужчина, а мальчик. Особенному мужчине – особый меч. Иди и не проси ничего, все покорится тебе, твоему мечу и магии. Сила Хаоса есть свобода.
И в ту же ночь Кали отправила Кайно за тысячу земель в суровую местность на краю света, где ему покорился усатый дракон холодной горной реки. На нем прибыл юноша к материнским чертогам.
Сейчас Кайно и без тайных знаков знал, где скрывается тайный оплот Ордена Равновесия. А в первый раз он все силился увидеть огромную тень коричневого сокола, под крыльями которого должен спрятаться оазис. Так и не увидел, но его дракон резко вильнул в сторону, наткнувшись на препятствие в воздухе. Потом звенящий крик, писк охотничьей птицы, увеличенный в тысячу раз, взорвал ночной небосвод.
Дракона откинуло назад, и он едва не сбросил седока, но Кайно успел удержаться за один из усов. Повинуясь неожиданной команде, дракон вошел в штопор, вращаясь еще и вдоль тела. Похоже, зверь сам обезумел от страха и боли, но человек успел вскарабкаться на него раньше, чем оба разбились, и рвануть усы на себя. Дракон не задел складчатым животом соленый берег лишь на пару футов и резко пошел вверх. Всадник прижался к нему и смотрел вперед между рогов, как в бойницу. И только тогда, сквозь полупрозрачные седые космы чудища, развевавшиеся по ветру и закрывавшие обзор как сетью, Кайно впервые увидел гигантскую птицу. Точнее, в тот момент это была гигантская живая голова. Желтоглазый сокол с ярким загнутым клювом, точно такой, каким рисуют египтяне своего бога Ра на стенах пирамид. Сокол раскрыл клюв и издал яростный клекот. Дракона аж повело от резких звуков. Он задрожал всем телом, забурлил и пошел волнами, как будто его родная горная речка потекла под чешуей. Но уже в следующую секунду речной хозяин сам зарычал, брызжа мелкой пеной, и не сбавляя темпа пошел на таран, прямо в морду сокола. Тот задергался и выпростал крылья, захлопал ими, подпрыгнул, оттолкнувшись от невидимой опоры, и ушел маневром вбок, заходя дракону в тыл, за спину и сверху.
Громадные когтистые лапы сокола целились в драконью шею, туда, где примостился Кайно, штормовой ветер от крыльев едва не сдувал из седла. Но ему удалось отцепить короткое копье, притороченное к седлу, и запустить в птицу, почти не целясь. Промахнуться было трудно – так велика и близка оказалась цель. Но Кайно зарычал с досады: копье прошло навылет, и зачарованный светящийся наконечник упал вниз, прочертив плавную дугу. Как в пустоту, в туман, в облако, в ничто улетело волшебное копье. Сухопарая когтистая птичья лапа тут же сомкнулась на хребтине дракона, сразу за седлом Кайно.
Через миг стало ясно – он ударил не зря. Даже бесплотный, сокол заклекотал от боли и второй, раненой, лапой схватил воздух, а не добычу. А то не выжить бы человеку и дракону. Позвонки чудища уже и так хрустели. Зато монстр не растерялся: отбросив драконьи замашки, он вытянулся змеей и, изогнувшись длинным телом, накинулся петлей на крылья сокола. Рассчитал неверно: сдавленной оказалась шея птицы.
Как только всадник не оглох?! Шипение, хрип, хруст дробящихся костей, надрывный клекот, свист падения – и к этому водовороту звуков Кайно прибавил свой собственный крик. Вопль страха и ярости.
Коричневый сокол, связанный умирающим драконом, камнем падал вниз.
Птица тоже билась изо всех сил, выпрастывала крылья, и одно ей удалось достать из мертвой змеиной петли. Спланировав им, сокол не разбился, хоть дракон уже издох в его когтях. Приземление оказалось не мягким, но не убийственным. Два тела упали на землю и катались в смертельных объятиях. Обвив шею птицы, чудище не разжимало кольца, даже испустив дух, а сокол не мог освободиться, спутанный. Еще несколько минут, и сам он умрет от удушья. И во всем этом клубке как в ловушке оказался Кайно.
Птица билась, рассекая крылья о прибрежные скалы, теряя гигантские перья. До седока на драконе ей не было дела, и тот поспешил убраться, улучив удобный момент. Выскочил из седла, откатился за ближайший утес и только тогда перевел дух.
Но тут же кто-то сбил его с ног, а затем три клинка и одна пика уперлись ему в грудь. Четверо крепких мужчин смотрели на Кайно, готовые тут же пресечь любое его движение. За спиной у них, в некотором отдалении, стояла встревоженная женщина.
– Ну, здравствуй, мама! – запыхавшись, улыбнулся Кайно. – А я-то надеялся тебя удивить, прилетев на драконе. А ты совсем не изменилась за эти десять лет…
– Помогите соколу, – приказала Мириам, – а я поговорю с сыном. – И тут же четверка воинов умчалась к уже затихающей птице. – Здравствуй, сынок! Ты вернулся!
Неподдельная радость звучала в голосе матери. И глаза подернулись слезами. Она помогла ему встать, такая же маленькая, но крепкая, какой он ее помнил. Такая родная и пахнущая детством. Что по сравнению с этим запахом все духи и притирания сотен дев в покоях Кали?! И вот Кайно уже решил просто поговорить, а не требовать. Ведь это же его мама, она поймет, и мы все сможем договориться…
Только через пару часов обоим стало ясно, что десять лет разлуки не прошли даром. Мелкие детали изменили обстановку в финиковой роще. И новые жесты, слова, черты и складки появились у матери. Не простая женщина-садовница, в руки которой попало могучее волшебство, но единственная жрица Ордена Равновесия, знающая тяжесть перекладины весов.
– Она лежит у меня на плечах, вот прямо на позвоночник опирается, – шутила Мириам, – спина побаливает, надо сказать.
Кайно улыбнулся шутке. И тут же улучил момент спросить:
– На водах лечишь спину?
– Только ими и спасаюсь, – продолжала шутить мама, не чувствуя подвоха. – Расслабляюсь в соленых ваннах и горячих источниках. Импорт воды вот наладили в Египет. Для кожи хорошо, говорят. Римлянам – битум. Финики опять же. И вообще…
– Конечно, мама, это твое «вообще»! – засмеялся сын. – Источник Мимира, наверное, и не такие силы дает? И мысли подсказывает помасштабнее, а ты – скромничаешь, как всегда…
Мать переменилась в лице. Даже зубы сжала, чтоб сдержаться.
– А разве я не прав? – Кайно решил не поддаваться смущению, охватившему его. – Там, в море, которое ты охраняешь, источник мудрости и могущества. Ведь так? Как бы иначе здесь, на этом клочке земли, среди гор и в пустыне, теряли силу любые волшебные предметы? Их перекрывает бульшая сила. Зачем Орлангуру поселять тебя здесь без особой надобности?
Мириам пыталась вставить слово, но сын не давал:
– Ты сама говорила, какая там сила внутри моря, какое особенное ощущение. Рассказывала, что в мире, откуда ты родом, в Упорядоченном, есть источник, в который могут входить только боги, а остальные теряют разум. – Мать затрясла головой: «Нет-нет, все не так!», но Кайно уже было не остановить. Воодушевленный, он сам верил, что сможет убедить и ее. – Мама, ты – богиня. Над тобой не властны силы Упорядоченного и этого закрытого мира. Ты дерзишь Золотому дракону и не боишься чудищ. Ты особенная в мире Терры, и я хочу быть таким же могущественным. Я же твой сын.
Кайно выхватил из-за пояса меч и раскрутил рукоять: там внутри оказалась маленькая, размером с палец, склянка. Темно-голубая, из горного хрусталя, она закрывалась тщательно притертой пробкой из такого же материала. На гарде, на склянке, на пробке стояло клеймо служителей Хаоса. Черные изначально стрелы пульсировали красным, показывая, что находятся на чужой территории.
– Все, что мне нужно, это глоток воды из источника, мама, – в глазах мужчины отразился блеск склянки. – Я не могу пройти туда, а ты – можешь.
– Позволь тогда тебя спросить: а клеймо у тебя уже есть?
– О чем ты? – он действительно не понял, куда она клонит. – Какое клеймо? Я ж не скотина, чтоб меня метили…
– Клеймо той, кто надоумил тебя. Кто рассказал тебе об источнике? Та черная девка, что увела тебя однажды ночью, побрякивая бусами? Она уже пометила тебя своим клеймом? Или у меня еще есть шанс поговорить со своим сыном, а не с ее слугой?
Кайно вспылил, но сдержался.
– Мама, давай не будем ссориться, – сделал еще одну попытку сын. – Она считает тебя своей названой сестрой по несчастью. И просит помощи, как у родственной сущности…
Мириам ужаснулась:
– Что ты несешь? Что она возомнила? Что общего у нас, кроме тебя и воли Творца оказаться здесь, в мире Терры?! – Мать задохнулась, а потом, отдышавшись, спросила: – Она послала тебя за водой из источника на дне моря?
Кайно кивнул.
– Других она посылала еще и за моей головой, – почти беззвучно сказала Мириам. Она встала и устремила глаза в море.
– И меня – тоже… – так же беззвучно прошептал Кайно. Надежда разбилась о материнский силуэт, неожиданно жесткий на фоне моря. Как и ее непривычно суровый голос:
– Я поклялась хранить это место от всех без исключения. К тому же я уверена: скрытый в море источник имеет неизвестную силу. Своими глазами я видела, как один из хаоситов стал немощен, окунувшись в воды. Из огромного смерча стал уродливым сгустком, свалившимся в водоворот. Неизвестно, что станет с моим сыном, если он притронется к источнику… Слишком велика сила. Слишком велик соблазн. Слишком много жизней зависит от незамутненности источника. И пока жива я, Мириам, жрица Ордена Равновесия, я не допущу крушения миров, как в моем родном Хьерварде.
Тут Кайно не выдержал:
– Я… хочу… я… имею право… Кали права… – он чеканил слова, сдерживая дыхание, как учила любимая. Так накапливалась сила для магического удара. «Замри, умри, восстань! – наставляла она ученика. – Используй силу смерти. Обмани, пообещав себя. Направь ее своим последним дыханием!» И дойдя до предела, Кайно вскинул руки, вытолкнув воздух в крике смерти. Ударная волна разбила магический щит, который мать успела поставить, но угасла, лишь откинув женщину на пару шагов.
В ответ она создала песочный вихрь. Но он только помог не дышать. И снова огненный вопль издал Кайно, не заботясь о том, что третий раз смерть не обмануть.
– Я мог бы быть магом, а должен стать привратником?! Да и кто мой отец? Обычный смертный варвар! Вот если бы я дотронулся до источника Мимира, то стал бы великим…
Песок поглотил огонь, упав к ногам женщины стеклянными каплями.
– Остановись, сынок! – закричала она и закрутила расплавленное стекло в воздухе, остужая. Созданный стеклянный шар прыгнул на Кайно, проглотив. Но он выхватил меч и рубанул что есть силы. Осколки разлетелись вокруг, застряв в стволах пальм. Мириам успела закрыть лицо, дунув навстречу осколкам-кинжалам. Успела избежать смерти, но не ранения. Одно из горячих стекол оцарапало ей руку. Другие завертелись в воздухе.
Истекая кровью, женщина закричала:
– Не подходить! – но было поздно. Охранники устремились на помощь и напоролись на висящие стекла.
Песок оазиса окрасился кровью. Ярость заливала глаза Кайно, слезы – Мириам. Она запела, зашептала что-то, надеясь, что усталость навалится на сына, что ему захочется упасть и заснуть на коленях у матери, но он рубанул воздух замысловатым знаком. Вращающиеся стекла упали со звоном, и в голову Мириам полетела черная молния. Потом еще и еще. В грудь, в ноги.
Женщина ловила их руками и отправляла обратно. Но она кидала молнии так, чтобы не задеть сына, а он, в ярости, бил прицельно, оттесняя мать от побережья.
– Я не дам тебе спрятаться в море, – шипел он, прижимая ее к отвесным скалам. – Тебе не поможет твой призрачный сокол!
Мириам отступала, но как только ее спина коснулась скал, как в захватчика полетели каменные глыбы.
Тот не растерялся, отбивая их еще на подлете. Раздробленные, глыбы отлетали обратно, грозя похоронить женщину заживо. Она сопротивлялась истово, но не хотела убивать. И для Кайно это было залогом победы: он нападал, она лишь защищалась. Он – моложе, злее, сильнее, она же никогда не была боевым магом. Сплетя заклятие скорости и многомерности, Мириам сновала среди летящих молний и осколков. Со стороны Кайно казалось, что мать раздвоилась, растроилась, умножилась. Но как тяжело ей, раненой, давались такие перемещения!
– Хватит, остановись, – уже молила она. Напрасно.
Но тут случилось то, что не мог представить себе никто из воинов. Небо рассекла яркая звезда. Рассекла и повисла низко над горизонтом, вдали. Кайно и Мириам за свою жизнь на Терре видели много таких блуждающих звезд, но ни разу после этого из них не выходила сила. Мать и сын испытали сильнейшую боль, и огненно-розовый столб вышел из Мириам. Темно-красным сияла сила Кайно. Потянувшись друг к другу, столбы переплелись, выгнулись дугой и устремились в самый центр моря. Оно вскипело, проглотив их. А затем такие же сияющие столбы устремились со всех концов земли.
Красота и сила обрушились в раскрывшуюся морскую бездну сплошным потоком. Сияние слепило глаза. Мать и сын зажмурились. Но и так они чувствовали, как сотрясается воздух, как новый и новый свет вливается в поток, как беззвучно содрогается эфир. А потом все разом погасло. Сильный грохот и удары о землю привели их в чувство. Но оба рухнули на песок совершенно без сил.
В полной темноте, под небом, освещенным лишь звездами, а не вспышками огненных шаров, мать и сын – теперь враги – сидели среди рухнувших, разбросанных ими глыб. И никто из них не мог приказать взлететь ни одной из них снова.
– Сила ушла, ты понимаешь? – сказала Мириам. – В мире, кажется, больше нет магии.
Она еще раз попыталась поднять осколок скалы волшебным пассом. Безрезультатно.
– Не может быть, чтобы вся ушла, – Кайно показал матери рукоять меча. На нем по-прежнему красноватым светил знак Хаоса. – Продолжим? – и ткнул острием меча в сторону Мириам. Та лишь чуть-чуть пошатнулась. Даже не сделала щит воздуха. – Ты должна была отлететь к скале!
– Я же чувствую, сынок. Нет тут больше магии. Разве что остатки. Как каша на дне котелка, который еще не успели помыть. Вроде нет, а вроде и есть. Хочешь зарубить меня? Попробуй, но у меня есть сюрприз, – и легким движением Мириам бросила в сына маленьким сюрикеном, обмазанным сонным отваром.
Ничто не помешало обычной вещи долететь до цели. Никаких защитных заклинаний, ни щитов силы, ни охранной магии не появилось. Сталь вонзилась в предплечье мужчины, и густая темная струйка проступила через рукав. Кайно не ожидал такого простого решения, такого нападения. Соки сонных трав вошли ему в кровь. Но отвар действовал слишком медленно в молодом и сильном организме Кайно. Он вырвал железку и бросился прочь из оазиса. Там, за пределами тайной ложбины, его должны были ждать слуги Кали…
Но в тот момент, когда небо разрезали звездой на до и после, Кали, возлежавшая на белом ложе у себя во дворце, закричала смертным криком. Неизвестная ей доселе боль раздавила, прижала женщину к золотому покрывалу. Боль была подобна родовым схваткам. Кали ясно почувствовала, как отделяется ее магический двойник, как что-то или кто-то могущественный вытягивает из нее с таким трудом собранное и сохраненное волшебство.
– Нет, нет, не отдам, – зарычала нубийка и напрягла все силы, чтобы удержать вырывающуюся магию. Пот, кровь и слезы сочились из ее тела, кожа побелела и волосы стали седыми. Прекрасная черная женщина стала серо-синей от усилий удержать в себе волшебство. Она взывала к смерти, обещая ей себя и сотни жертв, лишь бы уничтожить врага, она вспоминала заклятия времени и развоплощения, но все они улетали в никуда, ведь кто именно нападал, Кали не знала, а потому била наугад. Ей в горячечном бреду битвы с неизвестным казалось, что это ненавистные Хедин и Ракот прорываются в закрытый мир. Чтобы добить ее, сделать ничтожной и унизить.
– Я не вижу вас, но просто так не сдамся, – шипела Кали.
Собрав в кулак усилием воли расплывающееся сознание, волшебница сжала руками виски и зашептала смесь из грубых местных и привезенных с Брандея заклинаний. Она представила двух воинов, двух Новых Богов Упорядоченного, какими их помнила, и, шепча самые смертоносные колдовские слова, устремила на них град магических ударов. Это должно было сработать! Где бы ни были эти двое сейчас, хотя бы один из видов магии должен был бы сработать!
И с каждым ударом по созданным ею образам сил у хаоситки оставалось все меньше. Но она не ослабляла напора: последняя битва, так пусть уж последняя, не беречь сил для отступления, не готовиться к жизни в плену! Всю ненависть Кали вкладывала в свою атаку.
Вокруг нее начала прогорать ткань реальности. Белое пламя прожигало туннель в ее слоях, грозя обрушить систему мироздания. Сквозь стены дворца чернокожей колдуньи уже проглядывали многообразные вариации других миров. Кали было все равно, единственное, чего она жаждала сейчас, так это увидеть глазами ли, чутьем ли, как два ненавистных образа жухнут и исчезают. На последнем издыхании она вглядывалась в астральных двойников, но не могла заметить даже отзвука боли в их образах. «Не они?» – мелькнула мысль у теряющей от боли сознание женщины.
Но ответная волна волшбы захлестнула сторонницу Хаоса. Огромная воронка из заклятий утянула ее, и с ужасом Кали поняла, что состоит она из всех тех сил, брошенных ею на растерзание Богов Равновесия. Все вернулось, обращенное к ней. И прежде чем упасть без чувств, Кали успела отметить, как велики эти силы и какое зловонье исходит от них.
Прибежавшие на шум слуги обнаружили в покоях госпожи новый саркофаг. Он лежал на ложе хозяйки, запаянный по обычаю и готовый к погребению. Лицо их жестокой повелительницы, нарисованное на крышке, выглядело мягким и благостным. Похороны состоялись на следующий день и по городу поползли слухи о том, что Кали покончила с собой из-за несчастной любви к простому бедуину, погибшему в песках у Иордана. Самые верные из слуг уже в следующее новолуние услышали голос своей госпожи у себя в голове. «Погибший бедуин» Кайно был в их числе…

Глава 4

«…Ненавижу оперу, «Аиду» в особенности! – Мэри Лу Говар выворачивала руль джипа с бешеной скоростью, а из приемника доносились последние фразы египетских любовных страданий в интерпретации великого Верди. – Никогда там хорошо все не заканчивается! Вечно кто-то кого-то бросает, страдает, умирает и убивает! Нет чтоб «жили долго и счастливо»! И так жизнь непростая, а тут еще и за поющих переживай!» – Несмотря на все старания Мэри, колеса машины увязли прочно. Выплевывая с остервенением жидкую грязь, кроссовер тем не менее не сдвинулся с места. Более того, жижа просачивалась под двери и заливала кабину. Особого выбора не было, и Говард схватила лежащий на соседнем сиденье рюкзак и, чертыхаясь, стала выбираться из тонущей машины. Благо это не трудно, если твой авто не пижонистый лимузин, а джип армейского образца, да еще и без крыши.
По пояс в болотистой жиже, с бесценным рюкзаком в руке, Мэри Лу молила небеса лишь о том, чтобы тут пиявок не попалось. Не любила она их, не нравились. За время своей полевой жизни археолога ей приходилось встречаться с разными гадами: от скорпионов до спонсоров, но именно склизкие пиявки могли вызвать приступ паники у научного работника из страны победившего феминизма. Сейчас же, когда твоя машина уходит на дно под звуки классической оперы, после того как ты в сердцах не справилась с управлением и тупо вылетела с поворота, быть укушенной мерзкой зубастой тварью стало бы еще и унижением. Почти таким же, как выйти замуж за Кирка, нарожать ему пятерых детей, вытирать им сопли и менять памперсы лет пятнадцать без перерыва и готовить каждое воскресенье вегетарианскую лазанью, брррр! Ей, кого уже дважды приглашали преподавать в Кембридж, в ее тридцать лет!
Обошлось. Пиявки сегодня брезговали худощавым будущим светилом археологической науки. Необразованные, похоже, тут водились пиявки. Или наоборот, интеллигентные. И Говард выбралась на пустое шоссе просто очень грязная, без укусов и паразитов, что радовало. Зато отсутствие сети и приема на мобильнике огорчало. Возможность побыть одной и спокойно подумать – снова радовала, необходимость при этом шагать в грязной одежде неизвестно сколько – огорчала. Приятная тяжесть рюкзака с добычей – радовала, необходимость нести его на плече – огорчала… Мэри Лу могла бы так продолжать долго: этот способ занимать голову, пока ноги работают, она придумала себе еще в детстве, и не раз он выручал ее с тех пор. Пока ровесники по дороге на экскурсию хором горланили: «У старого Макдональда была ферма…», Говард обдумывала положительные и отрицательные стороны будущего предмета разговора и всегда задавала самые неожиданные вопросы. Получала за них призы от организаторов и щипки от своих завистливых одноклассниц. Дипломы с отличием об окончании всего, за что бралась, и славу выскочки. Приобрела навыки самообороны, психологической в том числе, и грант на учебу. Потеряла интерес к жизни типа образцовой домохозяйки и подруг детства из католического приюта. По счастью, цепочку из плюсов и минусов сегодняшних суток пришлось плести недолго: свет фар развеял темноту, и женщина замахала руками, желая остановить кого бы то ни было. Ведь, как известно, лучше плохо ехать, чем хорошо идти. Особенно если ты идешь одна, ночью, грязная и уставшая, а до ближайшего душа топать и топать.
Огромная черная фура тускло поблескивала лаковыми дверями и хромом тюнинга. Водитель, такой же черный и большой, как его автомобиль, свысока глянул на возможную попутчицу и спросил только:
– Подвезти?
Уговаривать Мэри не пришлось. Она уже начинала мерзнуть, а то, что грязь с нее сваливалась кусками, должно было гарантировать относительную безопасность путешествия. Хотя кто знает, может, ее подвозит маньяк-грязефил?!
– Что, машину утопила? – При ближайшем рассмотрении водила оказался женщиной. И не дождавшись ответа, она сама завелась: – Да тут легко слететь с дороги, если гонишь и не знаешь трассу. Ты не поверишь, я сама в первый раз чуть не вылетела. Правда, не здесь, а подальше, на индейских территориях. Тебе повезло, что выбралась. Могла бы просто утонуть.
– Нет, не могла бы, – засмеялась Мэри Лу, – я не тону вообще. Сколько раз пробовала: то вода выталкивает, то спасет кто-нибудь. Я, кстати, Мэри.
– Ты не поверишь, я Джоан Роулинг, – тезка писательницы обнажила в улыбке крепкие белые зубы, – руку жать не буду – машину веду, ага? Расскажи хоть, чего с дороги вылетела. Ты не поверишь, но я попутчиков беру, чтобы радио не слушать – достают одни и те же песни, просто поговорить хочется. Ты реально не тонешь?
– Зато мои машины часто тонут. Я археолог. Езжу по всяким странным местам, чтобы отнять у небытия то, что может нам еще пригодиться. А чтобы выбраться из тонущей машины, нужно задержать дыхание и подождать, пока кабину полностью не зальет водой. Иначе дверь не откроется. На себе проверяла.
– А где ж взять столько воздуха, чтоб дождаться и самой не сдохнуть?
– Много способов есть. Акваланг, например. Или проще – мячик надувной. Только чтоб не самой надувать, а насосом…
– И что, ты с собой в кабине возишь пляжный мячик?!
– Ну да. Я надуваю его воздухом. На всякий случай, про запас. И к тому же это весело: мячик в кабине.
– А чего не гелием? Он бы еще и летал! Это тоже жуть как весело!
– Им дышать нельзя!
– Зато если вдохнешь – голос прикольный!
– Ага, и когда предстанешь перед ангелами, они все уржутся от твоего голоса и пустят в рай без очереди!
– Я в рай не собираюсь, я планирую жить вечно. – Водитель сказала это обычным тоном, даже буднично, с дежурной улыбкой. Мэри Лу тоже улыбнулась в ответ. Но вот продолжение фразы ее насторожило: – Мне уже пообещали поспособствовать в этом. Надо только выполнить пару поручений, – и подмигнула попутчице. – Ты мне даже помочь в этом сможешь, – и снова улыбка ярко-белыми зубами.
Говард внутренне напряглась. На ночном шоссе, в безлюдной местности, наедине с верзилой-дальнобойщиком сложно определимого пола не слишком приятно осознавать, что тебя вот-вот начнут обращать в какую-то религию. Но из благодарности Мэри Лу приготовилась покивать головой. Не пришлось – Джоан сменила тему:
– Как в болото-то свалилась? Рассказывай!
Мэри Лу совсем не хотела вспоминать неудачный вечер и заявление Кирка, что им нужно расстаться: он устал ждать, когда она найдет все сокровища земли, и у него есть другая, простая добрая подружка, которая уже беременна. Самолюбие задел, глупый пингвин. И потому Говард придумала на ходу историю про то, как за ней гнались трое пьяных байкеров. «Сама не знаю, из-за чего!»
– Вот этих? – и Джоан кивнула в зеркало заднего вида.
В большом стекле отразились три черных силуэта. Они просто выплыли из утреннего тумана: три черных мотоцикла и три их наездника, тоже в черном. Ни один из них не включил фары. У всех на черных шлемах опущены черные стекла. И черные же кожаные кисти развеваются на рулях. На ум пришли детские страшилки…
– А давно они за нами едут? – спросила Мэри. Как ученый, она знала, что совпадений не бывает, как женщина – тайно верила в чудеса и страшные сказки.
– Я их заметила, как в индейские территории въехали. Думала сначала, что местные, свернут где-нибудь на обочину, в свою резервацию, а они все едут и едут за нами. Не поверишь, я тебя аккурат на границе подобрала. А эти, видать, тебя ищут. Ничего мне не хочешь рассказать, археолог Мэри Лу Говард?
Та только покачала головой в ответ и затихла на своем месте на время, уточнила потом осторожно:
– Им видно, кто в кабине?
– Они и так знают, похоже, – вдруг огрызнулась Джоан. – Чего им надо от тебя? Признавайся! Эти наклейки на бампер не отстают.
И тут Говард услышала скрежет металла. Роулинг выпучила глаза, глянув в зеркало дальнего вида. На ее черном лице выкатившиеся из орбит светлые зрачки выглядели комично и жутковато. Потом она поджала губы и резко вильнула влево-вправо машиной. Мэри Лу от неожиданности стукнулась о дверцу.
– Царапать мою машину?! Получите, гады!
Но через пару мгновений женщины снова услышали скрежет металла.
– Черт! Их стало больше! – воскликнула Джоан. И Говард сама смогла убедиться: теперь в клубах ночного тумана за их машиной гнались уже пять черных фигур. И слева, выезжая на пустую встречную, на обгон выходил большой «Патруль Т». С пассажирского места на ходу поднималась во весь рост крепкая мужская фигура. Длинные волосы выбивались из-под шлема и метались от ветра. Человек держал в руках что-то вроде лассо, раскручивая его над головой. Бросок, и снова скрежет металла о металл режет слух.
– Хреновый из тебя штурмовик! – рычала уже чернокожая Роулинг. – Третий раз не можешь зацепиться, бандит! Вот тебе! – и водила снова дернула рулем. Ее «Стерлинг» послушно вильнул, и прицеп, подобно смертоносному хвосту древнего дракона, снес двоих из черного кортежа. «Патруль Т» тоже дернулся, пропав на минуту в тумане, но черная фигура повисла на корпусе грузовика. Она распласталась на подножке, прямо над колесами, ногами задевая шоссе, но, к ужасу сидящих в кабине, издавала уже знакомый железный скрежет.
Вдруг голова цеплявшегося вытянулась, изменила форму, плечи стали стремительно уменьшаться, словно втягивая в себя руки, шею, поглощая все до самых кистей. Срастались ноги. И вот уже не человеческая фигура висит на подножке грузового прицепа, а черная лента колышется по ветру, извиваясь и скрежеща. У Мэри Лу волосы зашевелились на голове, с ужасом она осознала, что их преследователь превратился в подобие гигантской пиявки, присосавшейся к железному телу. Но, как оказалось, метаморфоза черного гонщика – не самое страшное. Гибкое черное тело, извиваясь, двигалось к кабине. Скрежет усиливался, и Говард вдруг поняла, что скрежещет не один паразит. Она вжалась в кресло и лихорадочно соображала, притянув к себе рюкзак.
Железный диск с силуэтом птицы, который она везла в нем, показался ей горячим. Так… раскалившийся диск, индейские территории, воплотившаяся выдумка, призрачные гонщики-пиявки, черная дама-дальнобойщик, которая…
Джоан грязно ругалась и выкручивала руль то в одну, то в другую сторону, стараясь сбросить бестию, вдавливала педаль газа в пол и резко тормозила, но все напрасно. Тварь неумолимо приближалась, а мотоциклисты не отставали.
– Ты не поверишь, Мэри, но я везу очень ядовитые штуки в своем фургоне. И если эти твари вскроют мой кузов, то мы будем первыми, кто сдохнет. Ну, сразу после них, конечно. А я не планирую дохнуть, – негритянка зло сверкнула глазами на сжавшую губы попутчицу. – Потому признавайся…
Но договорить она не успела, взвизгнув совсем по-женски и дернувшись инстинктивно, стукнулась о подголовник кресла так сильно, что в нем что-то хрустнуло. И не удивительно: прямо с крыши на лобовое стекло кинулась черная гадость. Широкая слизистая лента толщиной с человеческий торс стекала по стеклу, закрывая обзор. Мрачным подобием лица казались присоски, которыми нечто держалось, а в центре – многозубый круглый рот, где треугольные резцы белели по всей окружности. И рот этот находился в постоянном движении, зубы старались прогрызть стекло.
Говард охнула и не дожидаясь, пока очухается водитель, дернула рычаг у руля – заработали дворники. Тварь снова задергалась и, сворачиваясь вокруг цели, отчаянно пыталась удержаться, даже поломала один из дворников. Но в конце концов оторвалась, оставив вместо себя мелкую сетку трещин и две глубокие царапины на поверхности. Скрежета становилось все больше. В кабине запахло дымом.
Мэри Лу глянула в зеркало заднего вида и ясно увидела, как черный «Патруль Т» ссаживал с себя еще одного седока, теперь с ее стороны. А на кузове фуры уже болтались три гигантские пиявки. Еще одна доползла до водительской двери и клацала зубами у самого лица водителя.
– Гадость! Пиявки! Почему пиявки? – Джоан едва сдерживала рвоту. – У тебя рюкзак горит!
И правда, дымок шел от почерневшего кармана. Почувствовала Мри Лу и то, что рюкзак словно пульсировал, дрожал. «Рвется в бой? Или – к своим?» – вдруг подумала Говард.
– Мы задохнемся тут из-за тебя! И окно открыть нельзя! – заорала Роулинг. – Из-за тебя все! Из-за тебя!
– Кондиционер включи! – разозлилась в ответ археолог.
– Не работает у меня кондиционер! – вдруг заплакала негритянка. – Не успела я его починить. А, они грызут провод сцепления!.. Мы сейчас разобьемся!.. Тут серпантин над озером! – И вцепилась в руль что есть силы. Дорога резко вильнула и пошла вверх. Мотор гудел надсадно и словно нехотя повиновался.
Пиявка за окном резко лязгнула своей сотней зубов и начала биться в стекло всем телом. Другие тоже подползли. Их тела конвульсивно дергались в унисон. Трещины становились все глубже.
Спазм подступал к горлу Мэри. Ей не хватало воздуха от отвращения и от дыма. Он наполнил всю кабину. У Джоан слезились глаза.
– Если мы выберемся живыми, археолог Мэри Лу Говард, я лично тебя убью, – плакала она. – Из-за тебя все! Из-за тебя!
– Точно, из-за меня! – В гудящей голове Мэри все встало на свои места. – Только скажи мне, типа мама Гарри Поттера, откуда ты знаешь мое полное имя? Я тебе его не говорила! И байкеров никаких не было, я про них наврала, чтобы не говорить, что жених меня бросил. Ты кто сама будешь, а?
И негритянку вдруг прорвало:
– Да никто я! Это просто халтура была: подошли двое белых мужиков на заправке, сказали: «Ты по 75 трассе через индейский лес поедешь? Там нашу дамочку вытащи из кювета, она нам позвонила. Ее Мэри Лу Говард зовут. А мы тебя догоним по дороге». Триста баксов дали за тебя. А кому они лишние?! Надо было не связываться с тобой, гадина! Знала же, что через индейский лес поеду, да еще и в туман, да еще и ночью!
Другие черные склизкие гадины уже почти пробили окно.
– Точно, индейский лес! И мой страх пиявок! – Говард закашлялась, но поняла уже почти все! Дрожащими руками она рванула уже истлевшую ткань рюкзака. Пластина раскалилась и жгла руки. Но как только ее извлекли на воздух, засверкала, заиграла светом, как уголь в костре, сквозь пепельную оболочку. Тотемная птица восседала на двойном полукруге из треугольников. Пиявки за стеклом замерли и сжались.
– Работает! Ага! Мы их остановим, дорогая! Страх боится света! А сон разума рождает чудовищ! – воскликнула Мэри Лу. Воодушевившись, она взглянула на озлобленную напарницу. Та вроде тоже криво улыбнулась. Пиявки за окном сжимались и скукоживались, если свет от пластины попадал на них. Сжимались, но работы своей не прекращали.
Мэри Лу огляделась и резко дернула зеркало в кабине. То оторвалось, Мэри Лу тут же приставила его к пластине. Джоан разразилась бранью, но отраженная птица (их же стало две!) заставила пиявок умерить пыл.
– Свет! Дай мне свет! – закричала Говард.
– Под сиденьем твоим есть большой фонарь, – утерев слезы рукавом, сказала Роулинг. С ее стороны пиявок почти не было. Мэри нагнулась и пошарила свободной рукой, но ничего не нашла.
– Нет тут ни…
Но в этот момент она резко вылетела из машины вместе с креслом.
– Из-за тебя все – вот и вали, археолог! – Джоан тоже все поняла. – Нет тебя, нет проблем! Счастливого полета! Там озеро, а ты ж не тонешь!
Пиявки исчезли как по мановению руки, и тяжелый «Стерлинг» пошел быстрее. Лобовое боковое стекло со стороны пассажира тут же осыпалось градом мелких осколков в салон. На лобовом стекле и кузове оставалось много царапин.
Двое черных мотоциклистов на черном «Патруле» остановились у обочины и подобрали оброненную пластину пепельного металла. На ней индейский тотемный орел держал в когтях шипастую змею, похожую на пиявку.
Один из байкеров спешно набирал СМС с кодом 972: «Сыграли точно. Морок удался. Внучку отправили через озеро. Талисман остался у нас. Возможны осложнения…»

Глава 5

«…Может быть, это и лучше, что больше двух тысяч лет я не видел Кали. – Таких мыслей Кайно сам боялся, но они появлялись все чаще в последнее время. – Какой стала госпожа после разлома в ту роковую ночь? Как перенесла его?» И не желая углубляться в мысли такого рода, Кайно резко вывернул руль вправо. Маленький впрыск адреналина в кровь. Голова загудела, как от похмелья. Чтобы Кали случайно не услышала сомнений в мыслях возлюбленного. С другой стороны, она не возражала, когда он попросил в знак их союза, «в обмен на душу», как говаривали в Средние века в Европе, власти над женским полом. Хотя, может, потому и не возражала, что очень быстро надоели Кайно плотские утехи во всех видах. Знала, что, оставаясь недосягаемой и самой первой, останется самой прекрасной, желанной, а потому – лучшей? Что ей не будет равных и соперниц, пока они все во плоти, а она – в голове? Великая Кали – жгуче-яркое воспоминание и непревзойденный советчик. А кто та, что посапывает рядом?! Так, очередная смазливая игрушка… Что с ней станет потом, да какая разница?!
Вот и поворот к морю. Съехать с шоссе и внимательно смотреть по сторонам. Да, изменилось многое и в то же время – почти ничего. Бурые скалы, редкая зелень. Оазисов стало больше. Кибуцы делают свое дело: отвоевывают землю, цепляются за каждый клочок. Пара лет – и новая плантация. Упрямые муравьи.
В одном из таких поселений и стоит домик матери. Это давно уже не навес из пальмовых листьев, а маленький салон красоты, при котором живет хозяйка. Солевые ванны, массаж, притирания по древним рецептам – туристы довольны, местным – еще пара нелишних шекелей налогов. И никто не помнит, как бабушка Мириам тут оказалась. Она всегда здесь была. Спросите любого! Любой вам скажет! Любой любит поговорить о замечательных людях своего кибуца! А какие у бабушки пирожки с финиками! Ойц-ойц-ойц! А вы созванивались? К бабушке Мириам надо заранее записываться, у нее очередь клиентов. Потому что руки волшебные!
– Точно-точно, волшебные, – хрипло смеется Кайно и оглядывается по сторонам. Люди Абдуллы уже здесь: кто-то торгуется за пару апельсинов, двое делают вид, что ищут главного здесь, что-то привезли, мол, по заказу. Сам Абдулла просто уселся в тени: в его комнате сломался кондиционер, а где же этот мастер?! Это только те, кого Кайно знает, видел раньше, но да не о них речь: – Проводишь меня к дому этой волшебницы? Я благодарен буду…
Да тут недалеко, любой проводит! Но Кайно настаивает, и словоохотливая попутчица – сероглазая грудастая девица в бесформенной футболке и джинсах под стать – уже в его джипе.
И правда недалеко. Большинство кибуцев выстроены по одному образцу: в центре – столовая, актовый зал, конторские помещения, библиотека, вокруг них – жилые домики, парки, детские сады, учебные классы и спортивный зал. Производство вынесено на окраину поселка, туда, где начинаются сельскохозяйственные площади. А в этом еще и море недалеко. Туристы тоже дают доход. Подле каждого дома – травяной газон, цветы, кустарники. Все дороги в кибуце асфальтированы. Основной внутрикибуцный транспорт – велосипед. Все пялятся на открытый джип. Старики, у которых проблемы с движением, катят по дорожкам на немецких инвалидных колясках с электромотором.
– Разъезжать на автомобилях в пределах жилой зоны запрещено, – кричит вслед Кайно кто-то из старожилов.
– А я пешком не хожу, – дерзит Кайно и видит округлившиеся глаза спутницы. – Тебе попадет завтра? Ты теперь плохая девочка?
– Уже сегодня, за ужином. – Та потупилась.
– Не бойся, малышка. Верь мне, не попадет.
Он точно знал, что сегодня – не попадет. А она поверила, как все верят уже почти две тысячи лет…
Вот ее дом. Кайно сам это почувствовал. Типичный для кибуца кондоминиум, на две семьи. Перед домом под навесом – своеобразная терраса, где вечером, когда опускается прохлада, семья в полном составе проводит время за ужином. Завтракают и обедают кибуцники обязательно вне дома, совместно, в общей столовой. С кем же мать ужинает тут каждый вечер? Кто теперь ее семья? Орден Равновесия? Или Орлангур навещает? В образе любителя массажа и соляных ванн? Кайно поймал себя на мысли, что злится, капает ироническим ядом. Сам или это Кали заставляет, решил не разбираться.
Девица порывалась уйти сразу, как только авто остановилось. Но Кайно ухватил ее за пухлую по-детски ручку: если бабушки Мириам нет дома, то он не станет дожидаться – поедет обратно и подвезет красивую девушку туда, откуда похитил. Кстати, как зовут ее? О, какое красивое имя – Эсти!.. Она снова растаяла и пошла за ним, как овца на бойню.
– Ну, здравствуй, мама, – и Кайно выбил дверь плечом и втащил Эсти за собой. Она послужила живым щитом.
Мать ждала его, держала сюрикены наготове. Три из них попали в девушку.
– Ты не представляешь, как хорошо сейчас стало с информацией, – ответила Мириам. – Я чувствовала, что ты придешь. Тяжко было выбраться из моря в последний раз: а это верный признак твоего появления.
– Представляю, – Кайно не выпустил Эсти, даже когда она обмякла под действием снотворного. – А ты постарела. Ванны уже не помогают, похоже. Хоть вы со своим Орденом утопили тут кучу талисманов. Знаешь, современные люди называют их «артефакты».
И опустив вторую руку, с зажатым мечом, он рывком сбросил с него шелковые ножны.
– Я с подарочком, со «Звездой миражей». С нее все началось. Будет правильно этим же мечом закончить.
– Мы много раз обговаривали наше дело. – Мать стояла у стены слишком спокойно. Значит, готовилась заранее. Чего ждать, удара или тайного хода? Но молниями им больше не сразиться, факт. – Я не уступлю тебе и не изменю своей клятве.
– А мне поможет Эсти, – и Кайно встряхнул бесчувственную бедняжку, приставив лезвие клинка к ее горлу. – И еще сотня жителей этого милого кибуца.
Тут за окном прогремел взрыв. Завизжали сирены.
– Упс! Это столовая, кажется. А сейчас будет овощная лавка. – Кайно ухватил жертву повыше, за шею, а меч приставил к ее ребрам. – Ты не представляешь, как хорошо сейчас стало со связью.
Еще один взрыв подтвердил его слова. Несколько коротких автоматных очередей пронеслись следом.
– Ты стал законченным мерзавцем, убийцей! – воскликнула побледневшая женщина. – Шантаж и терроризм теперь твои методы?
– Я хотел быть магом, мама. Ты не дала. – Третий взрыв был фоном словам Кайно. – Поехали, условия те же. Ты достанешь воду из источника силы, я разрешу тебе утопить там «Звезду миражей», чтобы не нарушать отчетности. И все закончится: твои муравьи останутся живы и отстроят свой огородик заново. И девочка Эсти наплодит еще десяток человечков. Или через пять минут тут будет только горстка пепла, и мои друзья с детонаторами начнут жарить баранину на открытом огне, прямо на развалинах. И не тяни время, мама. Уж на полицию-то точно можешь не рассчитывать.
Мириам пошла за сыном. Был ли у нее выбор? Она сама требовала сохранять жизни даже врагов, если есть хоть малейший шанс. Втайне надеялась, что так же поступят и с ее сыном, если придется. И вот приходится выбирать между его жизнью и другими жизнями. Ей выбирать.
«А можно не выбирать?» – кричало ее сердце. И никто из высших сил не отзывался, не давал ответа или намека.
До моря доехать от ее дома – пять минут. Но и за это время Мириам успела увидеть взорванные дома, взрытые осколками газоны, рассыпанные апельсины на горячем от солнца асфальте. Перевернутая коляска, лавочник пытался помочь старику встать, но оба лежат в крови, прошитые автоматной очередью. Стрелявший салютует Кайно, с хрустом вгрызаясь в большое зеленое яблоко. Его маленький «узи» еще дымится. Еще один бородач сидит рядом, в тени взорванного здания, чистит апельсин.
– Двадцать три минуты и – как договаривались, – кричит им Кайно по-арабски. Тот, с апельсином, довольно улыбаясь, кивает.
А мироздание молчит, Золотой Дракон не приходит с советом, не дает сил. Малышка Эсти, брошенная на переднее сиденье, как тряпичная кукла, спит под действием снотворного. И по-прежнему «Звезда миражей» у ее живота – Кайно ведет машину одной рукой.
Убить собственного сына – это подвиг или проклятие? И смогу ли, хватит физических сил? А те, кто сейчас со всех ног несутся с полей к взорванным домам, они останутся живы, если умрет мой мальчик? Этот ненавистный выбор между своим и человечеством!
Сомнения снова овладели Мириам, и это стало для нее знаком: сомнения всегда ее подводили. Нет времени на раздумья и ожидания.
– Подгони машину как можно ближе к воде. Или даже в воду, так будет быстрее. – Голос Мириам сухой, надтреснутый, она словно долго не говорила. Сын согласно кивнул. Загнанный по самую выхлопную трубу в воду, джип сразу потерял половину своей устойчивости.
– И давай без фокусов, мама. – Дурацкая фраза сделала все похожим на кадры из голливудского фильма. Затем Кайно раскрутил меч и достал из рукояти уже знакомую склянку. Передал Мириам. – Как много лет назад, да?.. Но я придам тебе ускорение. – Свист стали в воздухе, и мужчина резким движением отрубил левую кисть у бесчувственной Эсти. – Двадцать минут, жрица.
В кибуце снова прогремел взрыв.
Мириам закрутила спираль в воздухе и прошептала что-то тихое. Кровь из раны несчастной Эсти потекла медленнее. Но совсем остановить ее женщина была не в силах. Когда же Мириам спустилась в воду, она старалась идти как можно более прямо, со спиной балерины, в надежде, что сын не видит, что море становится сейчас еще соленее.
А со стороны поселения уже слышались выстрелы: автоматные очереди людей Абдуллы смешивались с одиночными. Кто-то из мирных поселенцев, похоже, имел бурное прошлое и не спешил перековать все мечи на орала. Но есть такой сорт людей, которым нравится сам процесс, сам вид бегающих в панике людей, музыка выстрелов и криков. Они не хладнокровные убийцы, они – испорченные глупые дети, и из них можно вырастить прекрасных бешеных зверей. То, что нужно, чтобы держать в страхе тех, кто посложнее, повоспитаннее. Потому непросто остановить разгулявшегося звереныша. Уличный бой грозил перерасти в бойню. Снова что-то взорвалось.
Кайно ждал появления матери, но никак не мог понять, почему Кали не говорит с ним. Он поглядывал то на часы, то на гладь моря, в которое ушла сильно постаревшая Мириам. Она действительно сильно постарела. «И как-то очень легко сдалась в этот раз, – подумал Кайно. – Надо ожидать подвоха, но как я уже устал. Вот лежит рядом чужая девчонка, а мне ее не жалко. Вон там стреляют. А все равно, кто выживет. Никого не жалко, никого, даже себя».
Взрывы гремели с регулярностью в три минуты. Как и договаривались. Где конкретно Абдулла успел заложить взрывчатку, Кайно не интересовало: что там рухнуло – спортзал или комната в гостинице. Важен взрыв, как маркер времени. Шесть взрывов, а на седьмом нанятые бандиты отходят и, если командир не даст иной приказ, стрелять будут уже не по мирным крестьянам, а по жрице Ордена Равновесия, выходящей из воистину мертвого моря. Кайно оплатил три гранатомета специально для этого боя…

Глава 6

– … и три вот этих больших помидора, пожалуйста! – Казакова улыбнулась самой располагающей своей улыбкой. – Домашние, они самые вкусные всегда.
И даже через по-восточному непроницаемое лицо торговки-калмычки проглянуло что-то доброе, довольное.
– Бусы у тебя красивые, городская, – вдруг заметила она. – У моей бабки похожие были. Это же соль. И у тебя она тоже не осыпается.
На загорелой шее Маши Казаковой действительно ярко выделялись бусы из неровных мелких белесых кристаллов. Их даже бусами трудно было назвать. Скорее уж обруч, так плотно сидели они на нитке. Тускло поблескивали и привлекали внимание своей необычностью эти «бусины». А в центре – большой бесформенный сгусток, удивляющий своей сложностью и неправильностью.
– Точно, – засмеялась Казакова, – только не вашей бабки точно. Мне их подружка вырастила в бутылке.
Маша хотела добавить, что, собственно, из-за этого подарка сюда на Баскунчак и приехала, но что-то ее остановило. Возможно, старая поговорка «Болтун – находка для шпиона» или девиз, всплывающий на экране ее компа в редакции: «Побольше слушай, меньше говори!» Тем более что все, что нужно, она уже узнала. С самым невинным и довольным видом Маша Казакова, коротко стриженная девица двадцати шести лет от роду, расплатилась с продавшей ей творог, зелень и помидоры женщиной, уложила покупки в холщовую сумку с надписью «Смерть п/а пакетам!» и зашагала дальше, от местного рынка к местному же магазинчику с гордой надписью «Бакалея-булочная».
Оттуда она вынесла буханку хлеба, несколько а-ля национальных лепешек и еще дополнительные сведения. Казакова улыбнулась своим мыслям: это уже профессиональное – уметь разговорить кого угодно. За то ее и ценили в редакции.
– Ты, Казакова, университетов не кончала, опыта жизненного у тебя мало, но можешь ты, шельма, даже помидор разговорить! И чего тебя в разведку не берут? – смеялся ее шеф-редактор Сан Саныч, толстый грузный дедок, бывший оппозиционный журналист с раздутым, как самомнение, животом. – Журналист ты никакой, а вот репортер – да, уже интересный!
Машка дергалась поначалу, обижалась. А потом решила, что это Саныч так самоутверждается, как герой вчерашних дней, переживший свою славу. И что хороший репортер тоже дорогого стоит. Даже в плане гонорара, если, конечно, найти свою тему.
А тут как раз и появилась у нее эта цепочка кристаллов.
– Кое-кто из моих оболтусов из школьного кружка по химии принес бутылку, а в ней вода с озера Баскунчак, туда он летом к бабушке ездил, – рассказывала бывшая одноклассница, теперь сама учительница химии. – Мы опустили туда нитку, и через пару дней там кристаллики соли появились. Мы – давай изучать насыщенные растворы и выкристаллизовывать разные вещи разной формы. Короче, процесс тебя вряд ли интересует, а результат налицо, точнее, на шею.
Почему-то запало Маше Казаковой в душу название озера. И так кстати понадобился редакции репортаж об экзотической жизни. Но жаркие страны уже смотрелись как реклама турфирм, а Европой никого не удивишь, Казакова же, как девица свободная и легкая на подъем, взялась съездить на самое большое соленое озеро России. Пусть даже в счет отпуска. И как ни странно, Сан Саныч ее поддержал. Вот теперь Маша шагала по пыльной улице Нижнего Баскунчака и своими по-русски грустными и по-восточному раскосыми очами высматривала детали для будущего репортажа.
Вид, конечно, вокруг – обнять, закрыть глаза и плакать. Типичный рабочий поселок и куча детей, похожих на цыганят, которые носятся по улице без дела, дергают тебя за рукав и пристают:
– Заблудилася? Давай дорогу к озеру покажу! Сто рублей!
Зазывали показать дорогу к соленому озеру все, кто не был занят домашней работой. А кто был занят, останавливались при виде иногородней девицы и предлагали снять у них комнату, «а потом к озеру отвезем». Те же сто рублей в одну сторону.
– А на гору? – спросила для надежности Казакова. – Там заповедник, разрешение надо брать в Актубинске.
– И на гору отвезем, тоже сто рублей. Без разрешения отвезем.
И так не отвязалась бы от предприимчивой детворы Маша, если б мимо не проезжало чудо: к двухколесному мотоциклу местный народный умелец приделал что-то среднее между мотоприцепом для овощей и тентом от «газика». Через прорезанные сбоку входы Казакова увидела, что в этом моторикше уже сидят такие же бледнотелые любители соленых купаний. Душетряско подпрыгивал прицепчик, хозяин его не спешил, да еще и притормозил перед ней, отмахивающейся от назойливых юных экскурсоводов. И Казакова сделала то, что раньше только видела в кино, но всегда втайне мечтала сделать: прямо перед носом пацанят впрыгнула в мотокибитку и показала детям язык.
Те не обиделись, а ответили тем же, да еще и прибавили пару слов на международном понятном языке да пару горстей песка вслед.
Уверила пассажиров, что она не зайцем, и доказала то же водителю путем вручения купюры с Большим театром прямо на ходу. «Да ты циркачка!» – отметили в кибитке. Кое-кто прибавил шепотом еще и пару эпитетов на непечатном, но выразительном.
– Да нет, – взмахнула бесшабашно развеселившаяся Казакова стрижеными кудрями, – я – Маша, просто Маша.
И все потеснились и заулыбались, а «циркачка» с радостью бухнулась на освободившееся место. Тут же узнала: попутчики просто Серега, просто Жека, просто Саня, просто Ксюша и просто Лена едут просто посмотреть и искупаться, а Василий Петрович и его супруга Марина Львовна – уже не первый раз, подлечить суставы. Все везут с собой воду, чтобы ополоснуться после купания, а ребята еще кое-что, что получше воды. Саня подмигнул Маше.
– А не противно пить теплую? – чисто профессионально поинтересовалась та. Девчонки захихикали:
– У нас не теплая, все продумано, – и еще не загорелыми, но уже в шортах ногами выпихнули из-под лавки на середину дорожный холодильник.
Вот где пригодились купленные помидоры и лепешки! Поездка на тряской мотоциклетке превратилась в посиделки в дружеской компании.
– Жаль, соли не взяли! – сокрушался кто-то. – Вот вечно так: к соляному озеру и без соли!
– А мы у Маши займем, – предложил один из парней, – бусами посолим!
– И не думай даже, – Казакова прикрыла рукой ожерелье. – Много соли вредно для глаз и потенции!
Все восприняли шутку на ура и съели закуску и так, без соли. К моменту, когда новые приятели опомнились, вокруг уже расстилались пейзажи в стиле мультфильмов Миидзаки.
На практически плоской долине у горизонта возвышалась гора, а по ослепительному небу расстилался громадный хвост черного дыма. Это маленький паровоз из прошлого века тащил несколько вагонов из озера куда-то. То и дело попадались настоящие перекати-поле. Одно даже стукнулось о борт прицепа. Шлагбаумы в степи с запрещающими надписями, под которыми все проходят, и щиты – с приветствиями туристов в промышленной зоне, где никого по идее быть не должно, «ломали мозг» и придавали веселья молодой компании. Сама же Казакова просто обмерла от восхищения, когда увидела фантасмагорическую картину: на пустой лоснящейся поверхности озера лежали подернутые ржавчиной рельсы в никуда, а впереди по ним сами собой катились, кажется, шесть грузовых двадцатитонных вагонов!
– Охренеть! – только и смог сначала сказать на увиденное уже совсем веселый Саня, которого развезло на солнышке и растрясло в прицепчике. – Но там же бульдозер, смотри!
И верно, иллюзия самостоятельного движения из ниоткуда в никуда по соляным гладям оказалась только иллюзией. Маленький и тоже изрядно поеденный солью бульдозер толкал вагоны впереди себя, поддымливая выхлопом.
– Смесь кино и помойки, – фыркнула Ксюша. – Промзона, одним словом!
А пацаны решили, что тут похоже на игру в «Сталкера» или «Бордерленд», только домов разрушенных не хватает. И небо меняется с необычной скоростью, того и гляди мутанты полезут или выброс начнется!
Но развенчание сказки Машу не огорчило, она уже была вся в этих сказочных снежных и слегка шизанутых пейзажах. Скинула кеды и пошла босиком по смеси песка и соли. Девчонки выпучили на нее глаза, а парни, кто был в состоянии, сделали то же и заулыбались, как коты на солнцепеке. Берег оказался упругим и мягким одновременно, пятки тихо радовались.
А Казакова носилась со своей «мыльницей» и фотографировала, фотографировала: вот вырезанные кубы соли, вот толстая грубая полоса торчит на глади озера, как шрам, вот замурованы в соль насекомые, вот Серега и Ксюха в очень летней одежде целуются на фоне «снежного» пейзажа, а вот разъеденные солью деревянные столбики, у которых добывали соль еще сто лет назад. Они, как странные черные грибы, вылезают на снежно-белую поверхность ровными рядами, и ряды эти тоже тянутся к горизонту. Кадры должны были получиться что надо! Будет из чего выбрать и что рассказать!
«Вот ведь место: все так и норовит убежать за горизонт! Словно там что-то особенное ждет, нереальность какая-то. – Казакова не помнила, сказала ли это вслух или просто подумала. – Так и назову репортаж: «Заглянуть за белый горизонт». Девушка чувствовала, что нашла свое. От понимания, что схватила удачу за хвост, или что там у капризной дамы, и от выпитого в веселой компании приятно кружилась голова и хотелось делать глупости и безрассудства. На что, похоже, Саня уже рассчитывал. Как обычно сегодня, Казакову спас случай. Или судьба?
– Говорят, под этими столбиками – черная грязь. И она очень целебная, как в спа-салонах, – блеснула эрудицией Лена. – Лечит и расслабляет. – Опытные супруги закивали головами, мол, так оно и есть. Вот только сильно прыгать тут не надо, провалишься в жижу. Красота неописуемая будет.
«То, что надо, чтоб отвадить кавалера», – решила Маша.
– Я хочу попробовать, мне как журналисту надо, – воодушевленно и вполне искренне заявила она. – Саня. Ты меня за руку подержишь, вдруг там глубоко…
Разомлевший Саня, конечно, не отказался. И Казакова стала переходить от одного столбика к другому, обламывая то тут, то там леденцовые краешки и окуная ступни в смоляную грязь. Верный Саня таскался за ней от столбика к столбику, пока это не надоело остальным из группы. И ребята отправились дальше, не дождавшись окончания эксперимента. Догоните, мол.
Саня расценил исчезновение друзей как повод пойти в атаку. У одного из столбиков он потянул загулявшую журналистку к себе и уже сомкнул руки у нее на талии, намереваясь спуститься чуть ниже. Та и не думала сопротивляться, лишь отклонилась назад, сдала полшага. От нее пахло солью, степью и новым завоеванием. Планов Саня не строил, а плоть уже настраивалась на новое приключение. И оно действительно состоялось.
Девица лукаво смотрела на парня. Расценить такой взгляд иначе как приглашающий вряд ли возможно. И Саня послушно сделал шаг к Марии, не разжимая объятий. А та сделала прыжок вверх, оттолкнувшись босыми ножками от хрупкой соляной корки, и повисла на парне. Радовался тот меньше мгновения: под двойным весом поверхность тут же проломилась, и герой-любовник по колено провалился в черную жижу. Да еще и плюхнулся от неожиданности задом в ту же лужу. А стервочка успела соскочить и, легкая, как пушинка, стояла в метре от грязного Сани и хохотала, хохотала.
Парень выругался и мгновенно остыл. Даже больше: потерял интерес к «циркачке», так как забрызгал лицо и измазал все, что мог.
– Да ну тебя! – процедил он сквозь зубы, обиженный. Гордо отверг протянутую девичью ладошку и, выбравшись на твердую поверхность, собрался догонять своих.
«Изрядно ощипанный, но не побежденный!» – проводила его взглядом Маша. Осталась она совсем одна, – ее спутники ушли далеко вперед, занятые собой и друг другом. Несостоявшийся кавалер тоже, чертыхаясь, шагал прочь. И журналистский интерес вперемешку с женским любопытством повел было Казакову дальше к горизонту. Но тут снова вмешалась судьба.
Соляные бусы оборвались прямо в расковырянную черную лужу. Казакова встала на колени, чтобы нашарить украшение. Но найти его оказалось не так-то легко. И когда она уже нащупала и зацепила шнурок, вдруг почувствовала пинок под зад. И без того не галантный, а еще и обиженный Санек решил устроить месть сумасшедшей девахе. Та, конечно, не ожидала, и теперь наверняка барахталась в луже грязи, как он пару минут назад. Только вытаскивать ее сразу в женоненавистнические планы не входило. Пусть побарахтается пару минут для успокоения. Или даже нет: вообще пусть сама выбирается! Не утонет, тут не больше метра глубины!
И отвесив Маше пинка для ускорения, Санек, довольный, развернулся не глядя и зашагал в сторону ушедших товарищей. Он не видел, как Казакова без крика и шума булькнулась в черный рассол и не вынырнула больше. От бедовой журналистки в реальности остался только дешевенький фотик на краю соленой лужи. Маша вынырнула в другом месте…

Глава 7

…Мать появилась сразу после пятого взрыва. Она медленно выходила из моря, зажав пузырек в руке. Шла покачиваясь, напевала что-то:

В поле деревце одно
Грустное томится.
И с ветвей его давно
Разлетелись птицы.
Кто к востоку, кто на запад,
Кто подался к югу,
Бросив деревце в полон
Всем ветрам и вьюгам.

– Я принесла, – закричала она, стоя почти по грудь в воде. – Забирай.
– Подойди сама. – Кайно почувствовал недоброе. – И быстрее, женщина! Мы еще успеем выбраться без лишних потерь.
Но Мириам вдруг пошатнулась, обессиленная. Было видно, что этот поход дался ей нелегко. Вода стекала с лица, с опущенной головы, а она даже не вытирала ее. Плечи вздымались, показывая, как тяжело дышать. И сыну ничего не оставалось, как самому отправиться за трофеем. А женщина пыталась подняться и все шептала:

Видишь, мама, плачу я,
Сил у птицы мало:
Ах, зачем любовь твоя
Крылья мне связала!

– Давай, давай склянку. – Сына выбрасывало из соленой воды. Море так же, как и раньше, не принимало его. Но он добрался до матери пешком, не вплавь, стараясь не брызгаться, берег глаза. Времени оставалось катастрофически мало, но вполне могло хватить, чтобы добраться с вожделенным грузом до мобильного в машине и сделать контрольный звонок. – Давай же!
Мокрыми пальцами мать ухватилась за протянутую руку и повисла на ней, поднимаясь. Кайно не ожидал, что она такая тяжелая. Ему пришлось даже нагнуться, чтобы выдержать ее вес.
– Лови! – и с неожиданной ловкостью женщина бросила каменный пузырек в машину сына, а сама, оттолкнувшись от дна, повисла у Кайно на шее. И тут раздался последний, шестой взрыв.
Кайно, здоровый, крепкий мужчина, оборвавший не одну жизнь, вдруг стал слабым, как ребенок. А его мать, бабушка Мириам Казафи, как давно уже называли ее все местные, висела на его шее, словно мельничный жернов. И тащила его на дно. С такой же силой, с какой женщины бьются за своих детей, она вцепилась в самые родные кудри на свете. Ей нипочем была соленая вода, нехватка воздуха ее не пугала. Она тянула Кайно вниз и не отпускала, даже видя, как он задыхается, как пузырьки воздуха выходят из его рта, носа, из ушей, чувствуя, как бьется он, словно маленькая рыбка. Как меняется выражение его лица: удивление, злость, страх и снова удивление. И понимала со злостью, что в нем совсем нет сил ей сопротивляться, как будто он уже однажды умер. Когда же бессилие осознал и он, на лице Кайно появилось что-то вроде обреченного спокойствия. А сверху над ними грохотали взрывами три гранатомета. Осколки прошивали соленые воды часто и беспорядочно. Мириам оглохла почти сразу же. Но сын закрыл ее собственным телом, сознательно или нет, уже не узнать. Только кто-то из боевиков все же умудрился попасть в людей. Тело Кайно разорвало на части прямо в руках у матери. Только тогда она почувствовала резкую боль в области сердца.
Когда же взрывы прекратились, Мириам вышла на берег, так и не разжав рук. Она положила к себе на колени его голову и, перебирая волосы, укачивала, как маленького, напевая:

Снова деревце одно
И тоской томится —
Ведь с ветвей его давно
Разлетелись птицы.

Она сидела так, полубезумная, истекающая кровью, до того момента, как чьи-то руки не подняли ее. И она с трудом, но узнала Мэтра, нынешнего главу Ордена Равновесия. За его спиной стоял мужчина в зеленом костюме. Каждый его глаз имел по четыре зрачка. Только тогда Мириам упала без сознания.
Тело Кайно не нашли.
Зато по всему миру прокатилась волна глупейших сделок и странного поведения. Сотни специалистов высшего уровня в самых разных сферах деятельности – от ювелиров и директоров женских колледжей до владельцев табачных плантаций в Африке и политиков – вдруг словно потеряли все свои деловые навыки и умение убеждать. Они сами, разумеется, никому не сказали, что лишились водительства их страшной госпожи Кали. Она замолчала и не давала советов и приказов своим адептам. И ловкие интриганы на время стали беспомощны, как младенцы. Конечно, никто не связывал факты их необычного поведения с терактом на Мертвом море. Внешнему миру Терры, или Земли, как называют ее местные жители, было невдомек, что уже несколько тысяч лет он является ареной испытаний сил Хаоса, ищущих средства разорвать привычное равновесие, найти ключ к вратам бездны, в которую могут рухнуть все времена и силы Упорядоченного. И в тот день, когда маленькая, высохшая, сильно постаревшая женщина с серьезным осколочным ранением была доставлена в одно из отделений иерусалимской больницы, испытания вышли на новый уровень.

Часть третья
Альтерра Мэй

Глава 1

Чужие сдавленные крики, холод, твердые камни под боком. Почувствовав себя снова на берегу, Мэй сначала напряглась, приготовилась отразить любой удар, а уже только после этого открыла глаза.
Озеро, берег, горы. Мокрый как мышь турист из Ордена Равновесия трет глаза и рычит от боли. Ее и не замечает вовсе. Никого больше не видно. Но свет, совсем другой свет разлит вокруг. Нежное радужное сияние исходило из озера, словно прорывалось через толстый слой воды. Невозможно не залюбоваться.
– Я умерла, и это бардо? – спросила она вслух сама не зная кого. Вокруг же только пытающийся проморгаться европеец. Ответа она не ждала. Но мужчина перестал рычать и сказал, отплевываясь от собственных слез:
– А Ракот его знает, что это! Но мы точно не умерли. Слишком больно телу, чтоб его не было. Глаза бы промыть!!! Эх, хаоситка проклятая, испортила нам все-таки переход!!!
«Точно – бардо; раз мы тут застряли, оказались не там, где надо, то ответ один. Бардо, промежуточное состояние…» – только уверилась в своих выводах Мэй, но спорить не стала. Тут же она начала вспоминать все, что знала о перемещениях в мирах после смерти, карме, нирване, Тибетской книге мертвых и прочем, что смогла узнать за годы жизни в коммунистическом, а потом и демократическом Китае. Голова гудела и, наверное, потому всплывали лишь отрывочные сведения и образы: то избиваемый односельчанами странствующий монах-буддист смотрит почему-то именно на маленькую Мэй. То вечерняя лекция в школе о научном коммунизме – ведет русский преподаватель, Мэй не пускают, как четвертого ребенка в семье, и она подслушивает под окном вместе с другими малышами. То мамины сказки о красавицах, купающихся в озере, смывающем запах жизни с человека. Много еще чего, но практического – только необходимость делать добрые дела, чтобы улучшить карму, например, не убивать комаров, даже если тебя кусают. Прикинув, что ей не нравится перспектива висеть здесь, в переходном месте, целую вечность, ибо кто их знает, эти повороты сансары и цепи перерождений, Мэй решила, что заниматься улучшением кармического счета нужно немедленно, и двинулась к новоиспеченному попутчику.
– Давайте посмотрю, что там, – предложила она и приложила свои узкие и изящные по форме, хотя уже давно не белые ладони на лицо мужчине. – Смотрите вверх. – Тот повиновался. – Это просто вода попала. Сейчас пройдет. – Мэй подула ему на глаза и хотела уже по привычке добавить какое-нибудь «магическое» слово для эффекта, но не понадобилось. К ее собственному удивлению, воспаленные красные белки глаз, сильно раздраженные соленой водой и холодом, тут же побелели и приобрели здоровый вид. – Вот так.
Мэй скромно потупилась, чтобы не выдать своих чувств. Да, она с детства могла усмирять боль, но не больше. Это бардо так подействовало? Надо его изучить, может, тут не так уж плохо. Да и доброе дело она все же сделала – пусть учтут.
Удивился и исцеленный. Рик, да, он назвался Рик, вспомнилось проводнице. Он посмотрел на Мэй с недоверием и с восторгом одновременно. А ее трясло от холода. Мокрый шелк совсем не грел в этом переходном месте, продирало до костей, как обычно. Не спасало даже двойное термобелье. Заметил это и Рик, хоть и меньше продрогший в своем пуховике.
– Нам надо согреться, даже если мы и умерли уже и смерть от пневмонии нам не грозит, – пошутил он. Пошарив в карманах, он достал зажигалку. Но вместо веселого огонька та выдала только хиленький пучок синюшных, как кожа Мэй, искорок. Женщина отвела глаза: кому приятно показывать свои неудачи. Зуб на зуб не попадал, но опыт показывал, лучше потерпеть, а не злить мужчину. Себе дороже может выйти, да и карма опять же…
– Вы очень хорошо говорите по-китайски, – произнесла она, желая отвлечь от недобрых мыслей человека, если они были. Тот перестал чиркать зажигалкой.
– Я плохо говорю по-китайски. А сейчас вообще на английском разговариваю. Хотел вам сделать комплимент за оксфордское произношение, но дело тут, похоже, не в языковых способностях.
И вместо чирканья зажигалки женщина услышала громкий хлопок и многозначный возглас: «Ага!». Обернувшись, она увидела: прямо на ладони Рика сиял сгусток огня размером с кокос. Мужчина удовлетворенно улыбался.
Дрожащей Мэй было все равно, как добыть огонь. Единственное, что она поняла, так это, что если они умерли, то находятся еще на нижних уровнях, в мире страстей, раз тут присутствует разница температур и хочется согреться.
Через пару минут Рик соорудил что-то вроде огненного круга из пылающих камней. Они с Мэй стали в центре и отогревались.
– Конечно, возможно, жрица предпочла бы обычный костер, но гореть тут нечему. – Рик, разложив огненные сгустки, первым шагнул в огненный круг. Мэй прыгнула за ним, чуть помедлив, стараясь не опалить полы шелкового халата. Чисто женский жест не оставил мужчину равнодушным. – А вообще одежду, конечно, можно снять и просушить отдельно…
Он даже подал пример, скинув пуховик и флисовый джемпер. Под ним белая тонкая фуфайка плотно прилегала к далеко не самому хилому торсу, какие видела Мэй.
– …Но совсем не обязательно всю, если мы не знаем, где находимся и что нас ждет через несколько минут, – вперила в него глаза Мэй. Романтические поползновения в бардо, про такое она вообще ничего не знала, и решила не рисковать. – Нам же надо выбраться отсюда, верно?
– Да, – поутих шутник, но не спешил одеваться, – мы должны были оказаться совсем в другом месте. Наверное, из-за взрыва переход закрылся и мы оказались… где-то здесь.
Огонь согревал быстрее, чем в прошлом мире. Тепло растекалось по телу, пробираясь сквозь почти сразу высохшую ткань. И вместе с теплом охватывало и чувство безмятежности, так неуместное в данном положении. Еще десять минут назад женщина была готова драться даже со своим недавним спасителем и пациентом, две минуты назад каждый из них думал об объятиях другого, но, шагнув в круг огня, оба словно очистились от прежних помыслов, наблюдая за пляшущими языками голубоватого магического пламени. И ее спутник совсем не выглядел опасным. Похоже, он тоже расслаблялся в свете горящих камней.
– Как ты сумел зажечь камни? – спросила Мэй. Сияние озера практически угасло, и Друтсо оказалось почти таким же, каким его знала Мэй.
– Твоя бабка как-то рассказывала, что в ее мире это самое простое из заклинаний, которому маги обучают своих учеников, – как что-то совсем простое поведал Рик. – И что делать показывала. Только на Земле оно не срабатывало у меня, а здесь – получилось.
– А ты – маг?
– Наверное, – был безмятежно-ленивый ответ, – в Орден просто так не попадают. Ты, жрица, разве не чувствуешь?
«Жрица» ничего особенного, кроме обычного живого, сильного, но засыпающего мужчины, в своем собеседнике рядом не ощущала. Но как только огни по кругу стали угасать, ушло и спокойствие. Мэй резко почувствовала, как из водной глади на них кто-то смотрит. Точнее, даже пялится: настолько сильно внимание голодных глаз.
– Мы не одни здесь, – тихо сказала она. Рик, похоже, тоже что-то заметил. – В воде на нас смотрит…
– И со стороны скал… – так же тихо произнес он. Мэй взглянула на Рика: он выглядел разбуженным от глубокого сна, силящимся прийти в норму.
Но все стало ясно без слов: скалы ожили и двинулись к людям. С каждым шагом слетала с них каменная крошка, обнажая скелет, держащийся на базальтовых жилах. Подобие корявого древесного пня и паука, с обломанным стволом и хищными, шевелящимися ветвями-руками, уродливыми, но гибкими торчащими корнями-ногами, с тонкой шеей и тяжеленным раздутым брюхом, но из твердейшей горной породы – вот кто надвигался на Мэй и Рика.
Большие и маленькие, они шли громоподобной поступью и тянули когтистые лапы к живым. Вой и хрип наполнили долину.
– Еееееееиееееесть! Еессссссссть! – вот что свистели чудища. И солнечные лучи совсем не отпугивали монстров. Напротив, их базальтовые тела поблескивали, словно покрытые потом вожделения.
Рик заслонил Мэй собой, сотворил еще один сгусток огня и швырнул его в толпу движущихся камней. Те колыхнулись назад, как большой куст, замерли на мгновение. Один из великанов рассыпался на несколько частей от удара огнем. Но огонь безвреден для камня: большое чудовище раскололось на четыре маленьких, более быстрых, проворных и таких же голодных. И вот уже еще четыре глотки вопили: «Ееееииеессссть!». Полчище продолжило движение.
Ни оружия, ни пути к отступлению у людей не было. В округлой озерной долине, куда ни глянь, шевелились камни, отрезав путь к выходу. Отходить можно было бы к озеру, но что ожидает в его водах – непонятно. Сработает ли переход и где окажутся они снова? Рик бросил еще два или три огненных шара, но результат не изменился. Каменная поросль чуть отхлынула назад, но быстро наверстала отвоеванные мгновения и метры. И даже больше: голодные монстры из камня стали сами отрывать от себя куски и бросать в сопротивляющихся. Меткостью глыбы не отличались, но каждый ошметок оживал и шустро ковылял к цели, повизгивая. Каменная рать уменьшалась в высоте, но числом все прибывала, увеличивая скорость, сокращая расстояние.
Мэй взглянула на защитника и обомлела: он терял силы с каждым новым броском и теперь выглядел измученным. Лицо покрылось испариной, глаза запали, губы он сжал, но резкая складка у носа выдавала напряжение. Но он продолжал метать огонь, ведь другого оружия у них не было. Мэй понимала, что им не выстоять долго.
Теперь Рик старался швырять свои снаряды не в монстров, а под ноги им, отгоняя нежить. Множилась она сама вполне успешно.
– Когда подойдут совсем близко, бей голыми руками, – наставлял женщину теряющий силы воин. – Если это каменные стражи, то мы пробьемся. Если нет, нас и так ничего не спасет, будем надеяться на легкую смерть.
Дыхание у Рика сбилось, он уже даже стоял нетвердо, чуть не терял равновесие после каждого броска, глубоко зарывая ноги в серый прибрежный песок. Каждый из следующих шаров получался у него меньше и тусклее предыдущего.
– А если мы уже умерли, то бояться вообще не стоит, стоит дать им то, что просят! – воскликнула женщина, осененная. – Я дам тебе сил, а ты продержись еще несколько минут.
Воодушевленная Мэй прильнула к воину. Он тут же расправил плечи и сотворил очень яркий шар. Метнув его, он отогнал чудищ на несколько метров. И этими мгновениями воспользовалась «жрица». С ловкостью китайского карманника она вспорола куртку Рика и вытащила оттуда «Паркер».
«Только бы не пустой!» – взмолилась она мысленно, чиркнув пером по краю рукава. Синяя клякса расползлась по шелку. То, что надо! А самый шустрый каменный гад, из самых мелких и шустрых, уже подобрался на расстояние трех метров.
Красные широкие рукава пошли в ход первыми. Мэй оторвала кусок шелка и написала на нем два иероглифа, протянула Рику:
– Подожги скорей, просто подожги, не спрашивай!
Тот повиновался. Красный лоскут мгновенно осыпался пеплом на ладонь женщины. Она шагнула вперед и дунула на нахальную тварь. Та взвизгнула особенно звонко, и Рик закрыл глаза, чтобы не видеть, как голова женщины треснет под ударом каменной плети. Но Мэй, живая и невредимая, дернула воина за рукав:
– А заклятию ветра тебя моя бабка не учила?
– Нет, – мотнул головой мужчина. Одним жестом и ответил, и разогнал страхи.
– Тогда нам все-таки придется палить наши одежды, – выдала Мэй без тени улыбки. И скинула кимоно. – Подержи их еще чуть-чуть!
«Еда» – царапала женщина на кусках ткани, разрывая свой дорогой наряд, отрывая рукава и полы. Первый комплект белья постигла та же участь. То же – на куртке Рика. Затем она раскидала тряпки по кругу.
– Рик! Поджигай вещи! Твоя задача – снова сделать костер, но чтобы горела одежда, – воскликнула она. – И молись, если веришь хоть во что-то, чтобы дым шел в сторону наших врагов!
Когда клубы дыма коснулись полчища воющих камней, те замерли и затряслись. Их чрева заколыхались, раздуваясь еще больше. Те, кто оказывался в дыму, оседали, степенно усаживались на землю, удобно откидывались друг на друга, замирали. Те, кого дым лишь задел, гнались за клубами, сбивая собратьев. Сплетая в погоне за вожделенными клубами базальтовые отростки корней и ветвей, каменные колоды рвали друг друга на куски, умножая себя и топча себя же. Опьяненные, впавшие в сон собратья тут же растаптывались и крошились под ноги голодным. Теперь глыбам не было дела до двух людей на краю озера. Ожившие камни уничтожали себя в жестокой битве за глоток дыма, и вскоре неживое войско, разделенное само в себе, уже неслось вниз, на понадеявшихся на спасение людей, обычным каменным потоком. Обвалом, смертельной горной волной.
Теперь выбора не стало вовсе. Схватившись за руки, они пустились со всего духу прочь от камнепада. А тот буквально заливал долину. В чреве его все еще можно было различить рвущих себя и других на куски базальтовых монстров. То и дело взметались вверх длинные пряди-руки, разбрызгивая мелкую щебенку маленькими фонтанами, то тут, то там крошево словно вздувалось, выкидывая на поверхность новые глыбы. Смертоносная каменная волна уже почти настигла Мэй и Рика.
Женщина, тонкокостная и невысокая, крепко уцепилась за большую, крупную ладонь спутника. Он тащил ее в начале их бешеного забега, а последние шаги до кромки воды ей пришлось тащить его изо всех своих дамских сил. Рик едва переставлял ноги, и в мозгу уже вертелась фраза: «Брось меня! Спасайся сама!», как навстречу бегущим из озера поднялась волна высотой с двухэтажный дом. И оттуда, как из зеркала или сквозь гигантскую линзу, на убегающих взглянула огромная женщина.
На ее круглом, как луна, лице, в центре лба, подобно диадеме из сапфира в бриллиантовой оправе, сиял третий глаз. Он светился гневом. Великанша из озера взглянула на людей и крикнула:
– Прочь! – Шум падающей воды был ее голосом. Рухнувшая стена из воды понеслась пенным потоком, устремилась на остолбеневших людей. Не один, так другой шквал уничтожит их, сомнений не оставалось. Как и сил у Рика. Он упал к ногам Мэй и потерял сознание.
И тут волна соленой воды накрыла их с головой. Но, выгнувшись кошкой, Мэй, готовая принять удар всем позвоночником и устоять, как дикий бамбук, не ощутила удара. Вода мягко обняла ее и вошла в легкие, как входит утренний воздух, а затем отхлынула, согрев.
На омытой водами озера долине уже не было и следа каменных ратников. Волна оттеснила их от берега к прежним границам, и только острые углы щебенки, камни со свежими сколами напоминали Мэй о пережитой и выигранной битве с голодными духами.
Но вода унесла свою жертву: Рика нигде не было.
Зато напротив уже уставшей удивляться стояла только что виденная трехглазая великанша. Сейчас она совсем немного возвышалась над женщиной и смотрела с нескрываемым интересом. Но не третий глаз привлек внимание Мэй, а длинные крупные нефритовые серьги, опускавшиеся почти до самых плеч хозяйки озера. Затем она сделала жест рукой, одной из своих четырех рук, и вода вновь послушно поднялась до колен Мэй, и высокие тонкие струи взметнулись вверх, рассыпались в воздухе радужными брызгами, слились в воздухе в разноцветную сияющую взвесь и тут же осыпались на плечи промокшей насквозь китаянке. Стекая вниз, водяной туман застывал и твердел на лету, повисая на руках, шее, теле женщины. И вот вместо промокшего термобелья на Мэй уже тончайшего шелка халат, играющий цветом от синего до бледно-голубого.
– Так подобает выглядеть моей гостье, – без злобы сказала хозяйка-великанша. – Почему ты потревожила меня? У этого озера я хранительница!
Мэй сочла лучшим помолчать, чтобы сориентироваться в ответе. А великанша продолжала:
– Ты со своим слугой прорвала грань между Альтеррой и миром прародины, тебе ли не знать, как это может быть опасно, сводная сестрица?! И почему здесь, в моем озере? Для перехода есть официальный портал: боги равновесия заботливо оставили его. Нельзя изменять их порядок, ибо это путь к Хаосу!
Голос хранительницы журчал, как горный ручей. Гладко зачесанные спереди черные волосы, на затылке уложенные в сложную прическу, затем снова струились на плечи. Ровная белая кожа, летящие одежды, длинный шлейф нижнего платья – все жемчужного оттенка. Прекрасная дева стояла у самой кромки воды, и край ее платья уходил в кристально чистую воду, расплываясь в ней, как лист лотоса.
Красота ее была настолько неземной, что хотелось найти в ней изъян, чтобы не лишиться рассудка. И Мэй его нашла: в воде, под сенью перламутровых одежд чуть двигался темный чешуйчатый хвост.
– О мудрая дама-дракон, – китаянка еще не отошла от схватки с каменными претами. Иначе бы не решилась так назвать прекрасную великаншу. – Я и мой спутник всего лишь жертвы обстоятельств. Мы защищались, и не было в наших мыслях тревожить покой твоей долины.
Гневно взметнулся черный хвост, обдав гостью холодными брызгами:
– Вам стоило только появиться, как за вами уже потянулись силы Хаоса! Моя долина всегда была чистой от мертвых душ. Я не хочу быть вовлеченной в битвы. Покинь мои владения, сестра-чужестранка!
– Мы усмирили духов жертвой, луноликая.
Воспоминания о потере вожделенного халата, который она толком и не успела поносить, омрачили созерцание красоты собеседницы. А та же чуть изогнула губы в усмешке:
– Признаю твое мастерство и находчивость, дорогая! В моем арсенале не было этого оружия. Оно ведь из мира смертных, не правда ли?
– Так в моем мире принято, – отозвалась гостья.
– Твоя смешанная кровь дает тебе особые силы. Но ты должна уйти, не в моей долине продолжать тебе поиски пути и истины. – Хозяйка не давала сбить себя с толку. – Вот, смотри.
Жестом дама-дракон снова подняла гладь воды вертикально. Две фигуры отразились в струящемся зеркале, а потом сквозь его толщу Мэй увидела себя. Вот она в синем перламутре с мечом в руках. Вот с ней рядом у костра высокий мужчина играет на свирели, лица не разобрать. Вот она с какой-то девушкой скачет на одной лошади…
– Это твоя судьба, моей долины здесь нет, – услышала она, и зеркало снова опустилось, став озерной гладью.
Мэй хотела возразить и уже набрала в грудь воздуха. От многолетней привычки торговаться не избавишься сразу вот так, даже если окунулся в легенды по самые пятки. То, что ей придется выживать в этих странных условиях, женщина уже поняла, и приняла как новую задачу. Но надо же сначала узнать ее условия! Многорукая дева-дракон изящно повернулась. Складки шелка ярко блеснули перламутром. Но она расслышала вдох и заметила резко:
– И нечего устраивать в моей долине перекресток миров! Голодные духи не должны здесь больше появляться, они мне противны, притащат еще какую-нибудь нечисть с собой за компанию! Уходи, дорогая, пусть эта одежда останется подарком в знак того, что я проявила гостеприимство, но прошу, покинь мой дом немедля! – И хозяйка озера, точно такая, как описывали ее в легендах, снова усмирив себя, отвесила церемонный поклон, спрятав руки в широкие манжеты рукавов.
– С радостью, – так же церемонно поклонилась «сестрица». – Я понимаю, как обеспокоила тебя, и благодарна за помощь в битве. Позволь мне выйти так же, как и вошла: через твое озеро.
Недоумение отразил даже третий глаз дамы.
– Неслыханно! Так ты платишь мне за помощь?! – Одной парой рук она всплеснула, а другие сжала в кулачки. – Я только управилась с прорехой, только восстановила равновесие, как ты требуешь снова разрушить мой дом!
Великанша даже замахнулась на наглую гостью, но взяла себя в руки. Во все, какие были:
– Даже если бы я и согласилась, ты не пройдешь здесь раньше чем через семь лет. Вода моего озера стала пресной, вся соль ушла, чтобы смыть каменную мерзость. А ты – дочь соли. Хотя, – взгляд хозяйки стал лукаво-насмешливым, – можешь остаться и подождать. Мы вместе будем выгонять недостойных из долины и играть в го. Мы сможем продолжить наши споры. Я найду камешки нужного цвета, а ты расчерти берег пока…
– Боюсь, что я слишком плохо играю в го, чтобы быть достойной такой чести. – Мэй снова поклонилась. Торчать здесь еще семь лет не входило в ее планы. То, что она не умерла, не вызывало больше сомнений, а значит, надо выбираться из этого странного места… – Прошу милостивую хозяйку отпустить меня с миром, чтобы молва о ее благородстве и мудрости разнеслась далеко за пределы Тибета.
Обе думали, что добились своего: одна избавится от суеты, спровадив гостью, другая выберется побыстрее в привычную реальность, где сама сможет решать, какой легенде стоит быть рассказанной и в какой обстановке…
«Еще надо было бы спросить о Рике, хотя бы узнать, жив ли он», – подумала Мэй, ощутив что-то похожее на укол совести. Но инстинкт самосохранения колол значительно сильнее. К тому же, если спутник погиб, спасая ее, не спасти себя стало бы неуважением к его жертве.
– Твоего проводника я оставлю себе. В пути маг без сил будет тебе только обузой. Он спалил весь внутренний огонь, когда защищался. Семи лет хватит, чтобы восстановить его силы и отправить домой, если он захочет. Храбро сражавшийся воин, выполняющий свой долг, достоин отдыха и почета.
– Тогда дай мне проводника, о, справедливая, для равновесия и во славу богам. – О которых я ничего не знаю, про себя подумала Мэй, заметив шевеление в груде камней, которая раньше была войском чудовищ. – Я вижу, что твое желание покоя не напрасно.
Не укрылось подозрительное движение и от хозяйки озера. Секунду она размышляла, и ее третий глаз изменил цвет, потемнев. Китаянка думала, что в такой ситуации висит на волоске: вдруг дама-дракон решит, что нахалку проще прибить, чем выпроваживать. Она бы на ее месте точно рассматривала бы такой вариант. Но та поджала нежно-розовые губки и хлопнула в ладоши.
Из центра озера с огромными брызгами толстой белой колонной взлетело в зенит снежно-белое гибкое тело и тут же изогнулось тремя кольцами, обвившись вокруг хозяйки. Усатая морда, рога и маленькие крылья – водяной дракон потряс долину рыком, похожим на шум водопада.
– Не дает она тебе покоя, мой милый, но такова участь доброго слуги, – погладила его по щеке дева. – Возвращайся скорее! Он не будет тебя помнить, – это уже говорилось для Мэй, – но вывезет на равнину. И не зови его Рик, он достоин другого имени.
Сидеть на драконьей шее – жестко…

Глава 2

Сначала Маша думала междометиями. И все они – непечатные. А как иначе, если получаешь пендаля и – носом в соленую черную жижу! Да что там носом, с головой просто, по уши! Грязи наглоталась, промокла. Стекает эта жижа липкая с макушки по лицу и за шиворот, по ногам в кеды. Бррр! И, главное, неожиданно, что самое неприятное: ну обломила парня, так что ж теперь, вот так вот с ноги и в грязь?! А с другой стороны, правильно поступила! Вот и проверка на вшивость случайному ухажеру.
Ладонью девушка вытерла глаза и удивленно заморгала: снежные торосы торчали вокруг, а она стояла по колено в черной жидкой грязной луже на фоне снежного безмолвия, сжимая в руке найденные бусы. Никаких следов проторенной туристами дороги, не торчали из земли изъеденные солью колья, не видно черного паровозного дыма, да и голосов человеческих не слыхать. Только гора по-прежнему возвышалась на горизонте. То место и не то одновременно. Голова у Казаковой была не очень уж ясной, все-таки пить на жаре в незнакомой компании и в тряской таратайке надо уметь, а у нее столько опыта еще не накоплено. Потому все вокруг может оказаться просто бредом солнечного или теплового удара. И Маша еще раз для верности протерла грязной ладонью глаза, но ничего не изменилось. Только ясно стало, что не снег вокруг, а соль.
– Ну, хоть что-то знакомое, – сама не понимая почему, обрадовалась Казакова. И в грязную чернявую голову пришла шальная мысль окунуться еще раз! Глядишь, и все встанет на свои места.
Стараясь воспроизвести с точностью все, что она помнила до падения, Маша встала на четвереньки у края лужи, опустила руку с бусами в рапу, зажмурилась на всякий случай и подалась вперед.
Соляная корка звонко хрустнула и подломилась под девичьими коленками, обдав экспериментаторшу черными брызгами. Погрузиться глубже чем на двадцать сантиметров Казаковой не удалось. Какой уж там нырок! Она аж ругнулась с досады из-за зряшных свежих царапин на коленках.
– Ладно, – Казакова говорила вслух сама с собой, чтобы не было так жутко. Звук собственного голоса успокаивал и настраивал на критическое отношение к миру. Трезвил, проще говоря. – Если даже что, сама не понимаю… То эта штука, в которой я застряла, – Баскунчак, а на горизонте нечто очень похожее на гору Богдо. Значит, там неподалеку от горы есть пресное озеро. Пойду туда, хоть руки вымою. А то на черта, наверное, похожа…
И встав на ноги, чумазая девица тут же убедилась в верности практически всех своих предположений, начиная с последнего.
Сзади послышались изумленные восклицания – что именно, Казакова не разобрала. Но обернулась и снова замыслила словами без падежей. В сотне метров от нее на коренастой монгольской лошадке сидел какой-то азиат средневековой наружности. Все, как в исторических фильмах показывают: лохматая шапка, толстый халат, обувь с загнутыми кверху носами. Только глаза у всадника сейчас были неестественно круглые. Еще бы, не каждый день видишь, как из земли выныривает кто-то грязный, а потом пытается обратно нырнуть. Лошадка тоже зафыркала, топчась на месте в нерешительности, как и ее хозяин.
А Казакова обрадовалась и рванула навстречу с молодым журналистским задором:
– Эй, вы меня не подбросите? К жилью! Или к озеру пресному! Сто рублей!
И для убедительности похлопав себя по заднему карману бриджей, Маша рванула к человеку. А тот, дернув лошадь за уздцы, развернулся и поскакал прочь.
– Стой, стойте! Вы чего? Скажите хоть, куда идти, в какую сторону!
Но разговаривать с ней человек не стал.
– Не везет так не везет, – продолжала разговаривать с собой Маша, – но, может, он еще вернется. А с другой стороны, не в открытую же степь он поскакал. А как раз в ту сторону, куда я идти собиралась. Прогуляюсь пока по чистому воздуху пешком, подышу соленасыщенным, заодно в себя приду. И приму грязевые обертывания. Будем считать, что у меня спа-процедура. Новая методика.
И Казакова не очень уверенно отправилась в ту же сторону, в какую умчался всадник, прямо к горе. И все бы ничего, но жидкая грязь под палящим летним солнцем очень скоро превратилась в жесткую корку. Местами она отваливалась, превращая девушку и без того чудного вида в нечто пятнисто-облезлое. Но забившись в обувь и высохнув, эта же самая целебная грязь сбивала ноги Маше так, что пришлось снять кеды и идти босиком. Благо соленый берег, или что там расстилалось вокруг, позволял. И даже приятно пружинил под босыми ступнями. Маша связала кедики за шнурки и понесла в руках на манер сумочки. Можно, конечно, было бы сунуть их в сумку к помидорам и фотоаппарату, но не хотелось пачкать содержимое.
Она уже порядком устала, ей напекло голову, а до горы так еще и не дошла. А соляная долина уже сменилась степью. Заметила Казакова это, когда по подсохшей коленке ей стукнуло настоящее перекати-поле. Тогда она приложила руку к глазам на манер козырька и увидела, что стоит на самой границе зимы из соли и степного травянистого лета. Захотелось вздохнуть полной грудью и сказать что-то значительное, процитировать что-нибудь из русской классики, но тут рядом с тем же коленом в землю воткнулась стрела. Настоящая стрела с коротким белым оперением. И стало не до цитат вообще, когда почти с того же самого места и мгновения ее догнали три такие же.
Степь прорезал боевой клич, и вот уже четверо всадников-степняков неслись на Казакову. И что ей оставалось делать? Она даже не задумывалась, скинула с плеча свою сумку и обвила ручки вокруг запястья. Фотоаппарат отдавал приятной тяжестью в руке.
– Ну, хоть одного… – сказала она сама себе с неожиданной азартной злостью. И выдернула первую попавшуюся под руку стрелу, на всякий случай, и обломила с нее наконечник. Тот был металлический, острый – получилось что-то вроде маленького ножика. Мог пригодиться. План Марии был прост, как гвоздь: дать первому же, кто полезет или попадется, по монгольской его башке простым японским фотиком, как кистенем, авось удастся… Дальше этого Казакова не планировала. А здравый смысл подсказывал, что лучше сдаться.
Четверо всадников неслись на нее. Порыв ветра донес до девушки запах конского пота и слежавшегося меха. Один из степняков раскручивал над головой аркан, и не успела девушка толком испугаться, как змеей в траве забилась веревка. Казаковой повезло – петля не долетела до цели.
– Эй-эй-эй! Я просто иду к озеру! – закричала девушка, не уверенная, что ее понимают. – Отвезите к вашему начальнику!
Всадники не замедлили движения, только один чуть вырвался вперед и через мгновение, обдав Казакову волной животных запахов, подхватил ее и закинул, как мешок, на своего коня.
Обнаглев от такого поворота событий, журналистка с размаху воткнула наконечник в ногу похитителя. Точнее, она думала, что в ногу. Конь вздыбился и заржал – Казакова промахнулась. Вместо живой человечьей плоти наконечник пропорол толстый слой стеганой ткани халата и увяз в ковровом седле. Почувствовав удар, животное дернулось, но всадник умело его удержал, а строптивой гостье досталось нагайкой по джинсовой заднице. Ожог боли вынес остатки алкогольного благодушия и надежды на то, что все вокруг – неправда. Второй, умелый удар по макушке усмирил строптивость на время.
Кочевник накрыл обмякшую «добычу» все тем же пропитанным потом ковром и пустил лошадь шагом. Очнулась Казакова уже в юрте.
Солнечный свет пробивался через отверстие в крыше, освещая внутреннее убранство. Все, от стен и крыши, включая балки и войлочные валики для сидения, утварь, посуду и многочисленные резные фигурки по углам, было белым. Разного оттенка белизны, но белым. Пахло дымком и вареным мясом.
Голова, разумеется, болела. И не только голова. Ломило все тело. Мутило от скачки. Ныли руки. Силясь потереть виски, девушка потянулась рукой к голове и обнаружила, что запястья ее крепко перехвачены тонким белым же кожаным ремнем, а сама она сидит в чистых белых одеждах, и у нее длинные волосы!!! Толстая туго заплетенная коса доходила до пояса и при движении головой мелодично позвякивала серебряными подвесками на концах.
О приключении с грязевой лужей, однако, отчетливо напомнили темные лунки под ногтями. Это совсем сбило с толку и так еще не слишком хорошо соображавшую девицу. Волосы длинные – стало быть, проспала долго, а руки грязные – отмыть не успели или не смогли? Кедики стояли рядом чистые и, как оказалось, еще даже влажные от стирки.
– Тихо шифером шурша, едет крыша не спеша, – сама себе сказала Казакова. – А то, что я сама с собой разговариваю, так это допустимо человеку с легким сотрясением мозга… Я же с собой разговариваю, а не с кем-то еще, я же привидений не вижу или духов каких-то.
И тут же из за спины возникла пожилая калмычка. Та самая, которая помидоры Маше продала сегодня утром на местном базарчике. Или точная ее копия. Вся тоже в белых одеждах, с кремовыми хаотичными узорами. Длинные широкие рукава скрывали сильные загорелые руки, косынка на голове была завязана особым образом, словно закрученная в тюрбан, – видно оставалось только лицо.
Маша не упала, потому что уже сидела.
– Здрасьте, – только и смогла она произнести, не уверенная, что не видит привидений.
А молчаливая кочевница ничем не выдала удивления от встречи. Она приложила палец к губам и выразительно глянула на девушку, затем быстро опустила глаза, развязала тюрбан и накинула его себе на лицо. Шаг назад – и старая женщина исчезла, слившись со стеной.
В юрту же шагнул старик в высокой войлочной шапке, отороченной белым же мехом. Его толстый халат украшали серебряные нашивки на груди и по полам. Он степенно перебирал в унизанных перстнями пальцах крупные четки из соляных кристаллов. Из-за широкой спины выглядывал другой старик. Суше, худее, и с каким-то детским взглядом: то ли безумным, то ли просветленным. Его длинные седые космы, стянутые, видимо, на затылке в пучок, выбивались неопрятными прядями из-под мохнатой шапки-треуха.
– Да, это она, – закивал он головой, – она точно. Я узнал ее, она… Больно, больно глазам! Вышла черная из белого! Несет красное. За ней посылал дэв, что мучает, – слезы потекли по лицу вещавшего. Стало видно, что он нездоров. Задрожали его губы, пальцы рук неестественно выгнулись.
– Тише, тише, сын мой, – большой старик обнял больного. Тот еле сдерживал стоны. – Если это она, то сегодня ты станешь здоров и молод, как прежде. Позовите скорее музыканта, – приказал он куда-то в сторону, сжимая сына в объятиях. Тот уже бился в конвульсиях, лицо его побелело, и кровавая пена шла изо рта.
Как младенца передал старик обезображенного судорогами сына кому-то на руки. А тот уже выл нечеловеческим голосом. Крики одержимого раздавались еще некоторое время, но на фоне их послышалась музыка, кто-то заиграл на дутаре. Потом к струнным присоединилась флейта, а затем гортанный мужской голос стал выводить прихотливую мелодию о победах и доблестях. Но вопли не становились тише. И лишь когда невидимый певец заговорил нараспев о чем-то простом, словно убаюкивая раскричавшегося в беспокойном сне младенца, на убыль пошли и жуткие завывания. Не слышно толком, что поется, лишь слова отдельные об одиноком дереве, о птицах на ветвях, о слезах и усталости.
Маше больно было видеть старика, прячущего лицо в ладонях. Такое горе исходило от белой фигуры, что можно только молча сопереживать! Она никогда не знала своего отца, не видела мужских слез, и потому скорбь старика поразила ее в самое сердце. Не осознавая, что делает и какие будут последствия, она бросилась к нему и связанными руками дотронулась до ссутулившегося плеча. Но тот вздрогнул, резко выпрямился и, схватив девушку за запястье, отдернул. Перед Казаковой стоял восточный владыка, которому не нужна жалость какой-то пленной девки. Секунду он смотрел на Машу, рассматривая не ее, а соляные бусы на девичьей шее, а потом бросил ее на ковры и развернулся к выходу.
– Мать Цаган, я знаю, что ты здесь, хоть и не вижу тебя, – заговорил он, – приготовь дерзкую к свадебному обряду. На закате пусть будет готова, а если выживет, на рассвете я выдам ее за сына по-настоящему!
И завеса входа резко закрылась за ним. Женщина в белом тут же отделилась от стены и подошла к Маше. Тоска читалась и на ее лице. Не скрывал грусти ни разрез глаз, ни степной загар, ни платок-невидимка.
– Я отвечу на три вопроса, невеста, – произнесла она. – Только на три. Спрашивай правильно и действительно важное.
Не теряя времени, мать Цаган достала из складок одежды несколько коробков и разложила их перед Машей. Пока та хлопала глазами, пытаясь сообразить, что именно стоит спрашивать в условиях жесткого цейтнота, женщина смешивала в одной ей известной пропорции травы и разноцветные порошки из коробок в большой белой фарфоровой чаше.
Маша рискнула первым вопросом:
– Что за беда у вас тут случилась? Мать Цаган, вы только подробно все расскажите, чтобы мне больше глупых вопросов не задавать. До вечера еще далеко, и спешить мне некуда. Сбежать, видимо, тоже. – Девушка уселась по-турецки на белой кошме и демонстративно потрясла связанными руками. – Так что я не тороплюсь и слушаю внимательно, уважаемая.
Казакова улыбнулась своей профессиональной журналистской улыбкой: после такой обычно не раскалывались только профессиональные разведчики.
Мать Цаган ни на секунду не переставала растирать свои снадобья, и девушка уже подумала, что ответа не дождется, но ошиблась.
– Мудрый старейшина, чьи решения справедливы, как солнце, да сильный шаман, яркий, как луна, чьи камлания слышит небо, – вот и все, что нужно роду, чтобы процветать. Тридцать лет назад по воле небесных хозяев два этих светила сошлись в одной семье нашего племени. Единственный сын старейшины стал преемником шамана и превзошел его уже в детском возрасте. Никогда еще наше племя не знало благополучия. Мы издревле жили на горе Богдо, слушая песни ее пещер и довольствуясь тем, что давала нам степь и добыча соли. Наша соль, белая, как лед, была на столах всех уважаемых людей, от Поднебесной и Хиндустана до Земель белых людей, на которых ты похожа. Степь тоже была добра к нам, но сейчас все изменилось, и мой народ исчезает очень быстро. За пределами солончака недавно появился злой дух. Этот злой дэв не дает нам спуститься с горы и выйти к Большому пути, чтобы продать купцам соль. Он не пускает наших пастухов за соляное озеро, чтоб стада нашли свежей травы, и отгоняет дичь от охотничьих пределов. Он препятствует купцам прийти к условленному месту торга. И никакими жертвами и обрядами мы не можем задобрить его. Соль защищает нас, но за пределами соленых берегов каждого из моих соплеменников поджидает смерть. Смотри в огонь! – И белая женщина бросила щепоть снадобий в холодный белый очаг в центре юрты. Белый огонь тут же ярко вспыхнул, как фотовспышка, рассыпавшись на сотни маленьких искр, таких же ослепительно ярких, и Маша осознала, что знает, как все было.
Словно только что закрылся перед ней фотоархив, где каждая искра – цветная картинка из жизни. Вот давсны – соляной народ – в расцвете. Их юрты богато изукрашены, а табуны многочисленны. Их женщины веселы, их руки нежные, как лепестки лотоса, и простые белые одежды на каждый день вышиваются серебром. Стрелы мужчины делают из серебра. А упряжь коней – на серебряных кольцах. Вот караваны купцов из разных стран отдают менялам-давснам за чистую, как лед, соль и шелк, и меха, и железо, и пряности, а дети давснов не едят хлеба, не намазав его маслом и медом, а игрушками им самоцветные камни. И никто не ходит босой в становище на горе Богдо.
Нет в итильской степи невест красивее белых дев давсн, и нет жениха почетнее, чем парень из соляных кибиток.
Вот вождь и старейшина со своим сыном, красивым десятилетним мальчиком, сидят у семейного казана. В волосы мальчика вплетены яркие ленты и резные амулеты. Мальчик ударяет в большой шаманский бубен, и дым от костра поднимается вверх узорчатой вязью, а в казане закипает молочный соленый чай, и щедро черпает большой пиалой из дорогого поднебесного фарфора отец мальчика-шамана сытный напиток. И нет в племени больных и немощных, ибо силу дает намоленный чай, настоянный на мудрости отца и силе сына.
Вот приходят к белым юртам шаманы других племен, и камлания длятся всю ночь. И взлетают веселые искры костров, а взрослые служители духов восхищены силой мальчика из племени соли. Два десятка лет мудрость предков и сила духов весенними цветами устилали жизненную степь племени давсн.
Совсем не такими увидела Маша людей, взявших ее в плен. Да, всадники были сильными, но ветхий запах шел от ковра, в котором привезли пленницу. А мех треухов совсем не сиял на солнце.
Но вот черный туман ползет по степи и щупальца его тянутся к становищу. Ушли пастухи на весенние пастбища, и завязли копыта коней их в тонкой черной паутине мертвого тумана. Нет больше молока у кобылиц, и хворь подтачивает их хребты. Потом на стада нападают разбойники, и серебряных стрел табунщиков-давснов не хватает, чтобы отстоять своих. В семь раз уменьшилось стадо, вернувшееся к соленому озеру.
На копытах едва живых коней принесли черный туман к соленому озеру. Спасла соль своих людей – не идет злой дух по соляным торосам, прячет, обжигаясь, свои черные путы. Соль стала для них ловушкой. Не могли покинуть люди своего убежища – мертвыми падали, ступив на почерневшую от злого тумана степь. Много храбрых юношей и хитроумных мужей пыталось перейти соленое озеро, чтобы дойти до торговых путей. Но никто не вернулся.
Голод стал у порога каждой юрты, ибо как ни дорого ее убранство, а нельзя сварить похлебку из бирюзовых бусин, не заваришь чай из серебряных подвесок, не накормишь детей солью, когда просят хлеба. Под нож шли и без того поредевшие стада, а черный туман и белая соль зажали людей в смертельных тисках.
Взял молодой шаман, сын старейшины, свой бубен, разжег костер и бросил в огонь лопатку не родившегося еще ягненка. Черной паутиной трещин покрылась она, и увидел молодой шаман, единственный сын старейшины, как опутывает сеть проклятия его селение. И восемь черных стрел проступили сквозь трещины.
Сбил тогда шаман ночную птицу и заглянул в ее зрачки: истоки волшбы увидел в развалинах Мертвого города. Восемь перьев жертвенной птицы упали кругом, как стрелы. Три дня приходил в себя молодой шаман.
Достал тогда молодой шаман красных сушеных грибов, выменянных на бурдюк чистейшей соли, и смешал со степными травами, соленой водой, пеплом пряди волос любимой девушки, и ушел в поющие пещеры горы Богдо. Только ветер приносил обрывки песен из лабиринтов под горой.
Семь дней не было молодого шамана. А вернулся он совсем седой и велел всему племени не есть и не пить ничего, кроме молока кобылиц, пока он не вернется.
– Я видел лицо дэва, который губит наш народ, – сказал молодой шаман на собрании племени. И ушел к Мертвому городу.
Когда прапрадед шамана был еще младенцем, Мертвый город уже стоял в руинах. Только стоны и завывания неупокоенных душ, убитых на пороге своих домов, слышались при ясной луне. Большой город разрушили дикие племена, шедшие с заката на восход, когда вел их завоеватель с мелом в руках. Не пощадили никого, ни воинов, ни торговцев. И старики рассказывали, что степь плакала, когда горела ее столица.
Но время, как мать, лечит любые раны. Успокоились души за сотни годов, сама степь укрыла их, а мирные жертвы шаманов усыпили. Шрамом на теле степи остались развалины города. Даже дикий зверь обходил то место, чтобы не тревожить уснувших. Но именно там появился злой дэв. И растревожив сон, подчинил всех себе. И нашел в Мертвом городе сердце – разрушенный храм, и на алтаре поставил свой знак, и черный туман пополз из-под камней по степи, к белому племени.
Дальше в сознании Маши всплывали уже не застывшие картинки, а видение, напугавшее своей полнотой и простой жестокостью. Закаленные телевидением и журналистской практикой, мозги ее тем не менее вскипели, увидев битву шамана с дэвом. И там же, в потоке видений, всплыло и имя: Кайно.
Внутренним взором девушка видела, как пробирается молодой человек в одеждах, вывернутых наизнанку, по камням, бывшим когда-то жилищами. Видела все его глазами и чувствовала тяжесть кожаных мешков на плечах человека. Соль, дрова и жертва – усыпленный баран – на его сильных плечах.
Восемь пар обуви надеты на шамане, и каждая – из просоленной кожи, чтоб ступать по проклятой земле. И каждая проложена солью. А потому тяжка поступь шамана. Но надо спешить, пока солнце сияет – ночью еще сильней темные силы.
Особым чутьем своим находит он сердце города – круглый зал со множеством лестниц, и смело вступает на раскрошенные плиты. Жесткой черной травой, колючей, как рог чилима, и высокой, как ковыль, поросли камни. С черных колосьев осыпается черное семя, распадаясь в прах, и ветер несет его по степи: вот источник черного тумана. Обжигает туман, оседает язвой на коже, если заденешь черный стебель. А в центре зала большой камень. Восемь стрел, летящих во все стороны света, – знак дэва, виденный в волшебном сне.
– Он сделал все, что мог, – выйдя из транса, заговорила Казакова, – но он ошибся, мать Цаган, дэву Кайно не нужны жертвы животных. И зол он на давснов, потому что… потому что… не совсем поняла, но как-то он с солью связан был, пока не умер… И хочет он отомстить или успокоиться. Сам не поймет, и не кровь животных нужна ему, а…. Женская?
– Это второй вопрос, – остановила поток слов старица в белом. – Не ошибся мой зять, когда сказал, что ты нужна ему. Ему и тому, кто сидит в нем. Тому, чье имя назвала ты без страха.
– Твоему зятю? – оторопело спросила Казакова и прикусила язык. Да поздно, ведь она только что задала третий вопрос.
Степнячка тоже умела считать. Но заговорила, рассказав дальше сама:
– Оба ответа – да. Мой зять вернулся, состарившись на сорок лет за четыре дня. И почти сразу впал в черный сон. Ты видела его куски. В минуты просветления он говорил как ты. И по обрывкам фраз стало понятно, что за жертва нужна злому дэву. У нас почти не осталось женщин, девочка. Моя дочь, жена нашего шамана, сама ушла в Мертвый город, когда сложила слова любимого мужа одно к другому, как бусы в ожерелье. Надеялась, что спасет. Но напрасно. А теперь я все больше уверяюсь, что ты успокоишь дэва. Быстро соображаешь.
Казакова растерялась. И вопросы уже задавать нельзя, и жертвенным бараном стать не хочется, и что дальше будет, вроде понятно, но как-то не верится. В нашем двадцатом веке – и вдруг такое мракобесие! Хотя в нашем ли? В двадцатом ли? Ответ, похоже, будет «нет» на оба вопроса…
– Ты спросить могла бы, что с тобой будет, чужачка. Но не спросила, не успела. Я так скажу. В Мертвом городе будет свадьба у тебя с моим зятем. Всем стойбищем провожать к жениху тебя будем. И выйдет из него злой дух и вернет племени нашему мир. Он сам так сказал. Ты вышла черная из белого, несла красное.
«Это она про помидоры в сумке? Или про мое красное бикини?» – ошалела Маша.
– Видишь сквозь огонь, узнала имя дэва сама. Даже наш шаман не знал его, а ты вот так запросто… Ублажи духа как следует и спаси нас всех. Выживешь – роди мне внучку… А пока смирись и потерпи. – И Цаган достала большой белый нож-скребок. Волосы зашевелились на голове у девушки. – Надо удалить все волосы на теле, по обычаю.
И цепкие сильные руки рванули рубаху с плеч Казаковой.
Когда красное солнце коснулось горизонта, а длинные грустные тени подобрались к порогу белой юрты, Маша, опоенная снадобьями и пришибленная нереальной реальностью, сидела в праздничной кибитке, в богатом свадебном наряде, собранном по принципу новогодней елки, а вокруг шумело стойбище. Руки и ноги «невесты» были предусмотрительно связаны белым шнуром, так как трижды за четыре часа она пыталась сбежать. По причине резвости казаковской мать Цаган не вышла провожать девушку: синяк под глазом не скрывал даже плат-невидимка. Рот невесте шамана тоже туго стянули белой повязкой. На всякий случай.
Мария плохо представляла себе, какой бывает степная свадьба, и сейчас она тоже далеко не все могла рассмотреть, накрытая с головой полупрозрачным покрывалом, утяжеленным на концах серебряными подвесками. Но даже то, что различалось, не вызывало веселья. Наверное, потому, что все знали, куда идет невеста, и уже не первый раз провожали девушку из белой кибитки у подножия горы. В последний путь. А ведь надо было еще и делать вид, что празднуется свадьба.
Веселья не было в глазах домбристки, и пальцы ее иногда заплетались в струнах. «От голода», – почему-то решила Казакова. В племени все действительно выглядели исхудавшими и осунувшимися. Дети не сновали, как обычно, а едва выглядывали из пологов. Совсем не походили они на тех черноглазых шустрых сорванцов, которые облепили девушку в поселке, когда она искала дорогу к озеру. Маша во время второго побега рискнула предложить попавшемуся ей на пути мальцу так вожделенные в поселке сто рублей, но тот только завизжал и позвал отца. Разноцветная бумажка улетела куда-то по ветру.
Под музыку запинающейся домбры из всех юрт и кибиток выходили взрослые, облаченные в лучшие одежды из тех, что остались. Справа от закрытой покрывалом Казаковой встали женщины, слева – мужчины. Самые старые стали совсем рядом. И заметно было, как отгородили ее от молодых мужчин, в чьих раскосых глазах можно было прочесть жесткую степную страсть, сдерживаемую долгом. «И немудрено, – отметила Маша с журналистской отстраненностью, – тут на одну женщину трое мужчин, из этих троих двое ей в сыновья годятся. Но для кочевников же не проблема умыкнуть себе жену». И тут же осеклась: они не могут; перейти через соляную границу – просто пойти и бесполезно умереть.
– Пусть по обычаю предков ровесник жениха и тот, кто привез невесту в стойбище, выведут ее в круг для танца, – возгласил зычно старейшина, отец жениха. – И пусть сбудутся наши надежды, возлагаемые на этот союз.
– Йорял! – нестройно закричали люди, и кое-кто даже с надеждой в голосе.
Со стороны мужчин вышло четверо. Узнала девушка лишь одного: того самого всадника, который подхватил ее на коня. Даже сквозь туман «фаты» Маша различила тот наскоро зашитый разрез на боку в одежде, который она сделала парню наконечником стрелы. Четверо встали по обе стороны кибитки и звонко ударили в ладоши. Ритмичные хлопки – сигнал домбристке. Струны смолкли, остался только ритм, отбиваемый сухими мужскими ладонями. Ритм и тихое завывание ветра в недрах поющих пещер высокой степной красавицы, горы Богдо. Ни слова, ни шепота.
Четверо продолжали хлопать, приглашая Казакову на танец, как требовал обычай. Ритм ударов все убыстрялся, становился все настойчивей, все громче, нетерпеливей. Это все жители стойбища, от мала до велика, присоединились к ритуальным «аплодисментам».
Что делать, если у тебя связаны ноги? О каком танце может идти речь, когда даже спуститься с высоты белой повозки самостоятельно нет возможности?! Казакова уповала на этот последний шанс испортить обряд, как на ту соломинку, которую проносит мимо утопающего: вроде помочь должно, но чудо будет, если поможет. Чуда не случилось: с высоты двухметровой белой кибитки Машу столкнули прямо на руки подошедшим вплотную молодцам. Второй раз за сутки Казакова получила пендаля практически ни за что. Фингал – ничто по сравнению с таким вот «свадебным путешествием». Но мать Цаган, похоже, считала иначе, судя по толчку. Толкнула от души.
«Невеста» успела только охнуть, как уже восседала на плечах двух степняков. Под жесткие ритмичные хлопки парни пронесли девушку по круглой площадке с костром в центре и вернулись к кибитке. Вот и весь танец, как оказалось. Развернулись лицом к соплеменникам, чуть присели, имитируя поклон, и каждый из стоящих давснов поклонился в ответ. И все, все племя, продолжая отбивать ритм ладонями, двинулось вперед. Свадебное шествие началось.
Давсны спустились с горы и проводили четверых парней, сменяющих друг друга, до самой кромки соленого озера. Дальше им предстояло идти самим.
– Там, где кончится соль, вас встретит свита жениха. Белая кобылица пусть будет свадебным подарком, – напутствовал их старейшина. Казаковой в угаре степных курений показалась последняя фраза многозначной, символичной и даже обидной. Она замычала, протестуя против сравнения с кобылой, но никто ее не слышал. Но тут табунщик подвел им настоящую белую лошадь, худую, но запряженную в нарядную сбрую. Глава давснов лично передал поводья из разноцветных кожаных ремней, украшенных шерстяными кисточками и серебряными монетками, в руки сопровождающему Машу степняку в зашитом халате. – Возвращайтесь живыми и не одни, если сможете, – добавил он уже от себя, как старый человек, почти лишившийся надежды.
Машу водрузили на коня, усадив боком, как если бы она сидела в женском седле, и закрепили предусмотрительно припасенными ремнями, чтобы не свалилась и не сбежала. Развязывать «невесту» никто не собирался. Степняк, умыкнувший девушку, вел лошадь под уздцы. Еще один придерживал жертву за ноги, чтобы не свалилась. Третий шел с другой стороны, четвертый замыкал шествие.
Солнце село за горизонт, и с последними его лучами умолкли и хлопки. Давсны глазами провожали маленький караван, не проронив ни слова. Вскоре сумерки скрыли гору Богдо. У ее подножия вымирающее племя засветило костры надежды.
Вместе со светом уходило и тепло, воздух быстро остывал, и Маше стало зябко. Ветер из степи освежил ее сознание, курения выветрились из головы, только радости этот факт не прибавил. Ощущение оказалось сродни похмелью, и еще Казакова через какое-то время ясно почувствовала, что за ногу ее не держат, а поглаживают.
– Вот иго татаро-монгольское! Произвол! Убери руки! – гневно замычала девушка, задергавшись. Слов, конечно, никто не разобрал. А сопровождающего ее потуги только позабавили и распалили. Он добрался рукой до коленок девушки. Казакова замычала еще громче и попыталась лягнуть нахала. На затянувшуюся возню отреагировала кобыла, заржав и зафыркав. Тогда-то оглянулись на невесту и остальные мужчины.
– Даже не думай, Шовшур, – пригрозил глава каравана нахалу. – От нее зависит судьба племени, а ты решил развлечься!
– Она все равно умрет, как и мы все. – Шовшур и не думал бояться. Даже руку не убрал из-под платья пленницы. – Дэв насадит ее на свою ургу, не почувствовав даже удовольствия. А мы сдохнем от голода, когда доедим коней и друг друга. Так хоть немного приятнее будет.
Двое других молчали, но тяжелое дыхание мужчин, давно не знавших женской ласки, говорило громче слов.
– Ты, Асит, сам думаешь о том же. – Шовшур не унимался. – Когда тащил ее в стойбище, едва сдержался ведь? Или у тебя уже все совсем отсохло?
Быстрее молнии сверкнул кинжал Асита. И Шовшур тотчас ощутил его сталь на своем горле, хрипя от страха.
– Я давал клятву служить твоему народу, – шептал Асит. – Давсны выкупили меня из рабства и вылечили, и я буду держать свое слово, пока жив. Ты ее не тронешь. Понял, похотливый мул?
– Да, – прохрипел Шовшур, и противник ослабил хватку. – Но недолго ты проживешь. Тут в соли мы тебя и зароем. Скажем, дэв и тебя забрал.
Нож Шовшура вошел в бок защитнику девичьей чести. Он согнулся от удара и инстинктивно отшатнулся назад, а затем упал набок, выпустив поводья. Кобыла почуяла свободу, затрусила вперед. Казакова едва удерживалась на костлявой спине, рискуя переломать ноги или свернуть шею. Ошалелый конвой догнал Казакову через пару минут, и вот уже мужские руки сдернули девушку с коня, затрещала легкая ткань одежд, лопнули от удара путы на ногах. И нет никакого спасения. Она не видит их лиц, едва различимы сквозь проклятую кисею только черные фигуры на фоне темного неба. Вот сейчас ей будет больно, но…
– Соль закончилась триста локтей назад, – с усмешкой сказал незнакомый голос. – Добро пожаловать на мою свадьбу, мясо!
И тут же земля задрожала от гулких ударов, а по поверхности поползли сполохи синеватых зарниц. Гул шел из-под земли прямо в том месте, где лежала девушка. Словно гигантские сваи пробивались из недр наружу, сотрясая все вокруг. Дрожь земли отшвырнула насильников от жертвы, почва под ними продолжала пульсировать. И ритм ее повторял тот, которым провожали давсны караван из стойбища. Только теперь в призрачном неживом свете недобрых огней проступали другие силуэты.
Похожие на тех, кем были при жизни, большие и маленькие, мужские и женские, они сохранили тот вид, в котором застигла их смерть. Размозженные головы, перерубленные шеи, рассеченные тела и вывалившиеся кишки – вот украшения обитателей Мертвого города. Маша кричала бы от ужаса и отвращения, если бы не завязанный рот. Тонкая кисея избавила ее от излишних подробностей, но и так увиденного было достаточно, чтобы поседеть. Мертвецы собирались в круг, а степь отдавала и отдавала их. Ряды множились, но можно было рассмотреть каждого в отдельности. Умертвия словно поднимались по подземной лестнице, рассекая собой почерневшие травы. Кто-то выбирался стоя, утыканный стрелами наподобие дикобраза, кто-то лез на почерневших руках, волоча едва держащийся на куске кожи торс, были и те, кто соединился навечно, пронзенные одним копьем. Старики, женщины, дети в истлевших одеждах. Кто-то в парче, кто-то в холщовых рубахах, нашлись и те, кто, похоже, еще при жизни обрядился в похоронные наряды. Почти нет мужчин, способных носить оружие. И все они с вожделением, рожденным желанием отомстить, смотрели на троицу.
А впереди стоял и наслаждался зрелищем шаман. Скрестив руки на груди, уперев ноги крепко в степную твердь, он удовлетворенно улыбался. Казакова опять мало что могла рассмотреть в подробностях, но зато ощущала всем телом, как шевелится под ней земля. Круглый каменный постамент вырастал под ней, и через минуту она уже лежала, как блюдо на столе.
Трое давснов встали спина к спине и обнажили спрятанное доселе оружие: против – три кривые тонкие сабли, два кинжала и черный монгольский лук. Бурая волосяная кисточка на его конце взлетала вверх при каждом гулком ударе, а костяные накладки на концах светились неживым беловатым цветом. Тускло блеснул наконечник стрелы, уже наложенной на тетиву.
На мгновение замерли обе стороны. А потом вой и скрежет взорвали ночную степь. Волны мертвых пришли в движение. Они вдруг затрепетали, задергались, их разорванные тела сгибались пополам, вертелись из стороны в сторону, хватая друг друга и тыча целыми и оторванными конечностями в отчаянную троицу. Некоторые даже упали на землю и дергались конвульсивно. Не сразу до живых дошло, что мертвые просто смеются над ними. Истерически хохочут при виде жалкой группы воинов с оружием, бесполезным против тех, кого уже однажды убили чем-то подобным.
– Фас! – щелкнул пальцами шаман, и мертвое воинство с ревом бросилось на людей. Как вышколенные сторожевые псы, рванули они вперед, потекли, как синий поток, окружая, отрезая путь к солончаку.
«Фас?» – резануло ухо безмолвной, но живо барахтающейся на алтаре жертве. Усиленно болтая освобожденными ногами и извиваясь что есть мочи, Казакова пыталась сползти с постамента, но тот, словно живой, приподнимал край, как только она приближалась к нему. Девушка соскальзывала снова к центру, и ничего нельзя было с этим поделать. Не оставляла Маша свои тщетные попытки сбежать, но отчаяние уже запустило свои холодные мертвящие когти в ее еще живое сердце. Белая кисея сползла с головы, и теперь легко можно было видеть весь ужас происходящего.
Тысячи изуродованных призраков неслись на отбивающихся степняков. Потоком, буранным ветром. Напрасно люди разили саблями – сталь проходила сквозь тела нападавших, не причиняя вреда. Духи невинных жертв из Мертвого города лишь распалялись еще больше в своей ярости, вспоминая, как их убили такие же клинки, и с еще большей злостью впивались в тела воинов. Нет, кровь не залила жертвенник, но каждый из неживых уносил из человека часть дыхания, и слабели руки, замирало сердце, путались мысли. Тысячи, тысячи обозленных душ, не похороненных по должному обряду, не слышавших погребального плача о себе, погибших бесславно, как скот на бойне, рвали сейчас силы из давснов, дырявя их тела, как капли воды – рыхлый снег.
Первым свалился, закашлявшись, самый высокий из троих, Лучник. Только его стрелы с серебряными наконечниками, остатки былой роскоши родного племени, причиняли мало-мальский вред духам. Но что такое пара десятков стрел, когда тебя пронзают тысячи алчущих?! Лучник упал, захрапев, словно захлебывался, потом стал ловить ртом воздух, как рыба на берегу, и умер с широко раскрытыми глазами. Казакова готова была поклясться, что видела, как его душа, душа воина, погибшего, сражаясь с оружием в руках, ушла куда-то вверх к звездам, равнодушно перемигивающимся в темном небе.
Шовшур, однако, не растерялся. Он тоже заметил, как исчезали те, кто напарывался на наконечник из серебра. Кочевник выхватил лук и стрелы из еще не остывших рук соплеменника и, превозмогая боль, сделал точный выстрел прямо в грудь шаману.
Рассекая поток мертвецов, стрела звенела, неся неминуемую гибель их главарю. Шаман успел лишь резко выбросить руки ладонями друг к другу, и стрела застряла в синем сиянии между его пальцами. Он сломал ее, как соломинку, и отбросил в сторону, невредимый.
А второй товарищ Шовшура уже упал на колени, зайдясь в приступе кашля. Так и умер он, коленопреклоненный, упершись лбом в любимую степь.
Но Шовшур не сдавался. Запрыгнув на постамент с жертвой, он схватил Машу за косу и поднял рывком, приставив кривой клинок ей к горлу. Духи не смели влетать на постамент, заметил он и это.
– Дай мне уйти, а то спать будешь с мертвым мясом! – крикнул он, глядя главному злодею в лицо.
Тот замешкался, размышляя, и вся волшба, вся нечисть вокруг тоже замерла, ожидая команды. Шовшур же спрыгнул с остановившегося алтаря, стаскивая за собой и Машу. Намерения его легко читались: прикрываясь девушкой как щитом, он собирался уйти в сторону соляных полей.
– Два мужчины, одна женщина – беда, – с усмешкой произнес шаман и метнул в говорящего острый кинжал, даже не глянув из-под своей низко надетой меховой шапки.
Маша дернулась, и ее недавно приобретенная коса осталась в руках мужчины. Обычный вплет, шиньон, как оказалось. А нож со звоном ударился об жертвенник.
– Ату! – снова по-европейски скомандовал дэв-шаман. И тысячи страшных призраков с гиканьем набросились на убегающего Шовшура.
Шаман, точнее дэв в его теле, подошел к своей все пытающейся уползти «невесте». Она наконец смогла его рассмотреть, когда уткнулась в поставленную на край жертвенника ногу. Мягкие белые сапоги из замши с загнутыми вверх носами, как положено у степных народов, с оторочкой из белого же меха. В них заправлены тоже белые штаны. Кожаная светлая короткая куртка с косой застежкой. Остроконечная скифская шапка с богатым песцовым мехом надвинута на глаза так, что прячет половину лица.
«Был бы принц в белом, если б не был такой мерзавец», – подумала Маша. Ничего, кроме спутанных седых косм, не осталось сейчас в сильной мужской фигуре, наклонившейся над девушкой, от того полубезумного измученного старика-мальчика, которого Казакова видела в стойбище давснов. Но сомнений, что это именно он, почему-то тоже не было.
– Посмотрим, кто сегодня прислан наивным соляным народцем. – Ухмыляясь, дэв во плоти погладил Машу по щеке. Его холодные пальцы ослабили повязку на лице и заставили съежиться. Он медленно распутывал вуаль на шее девушки. Ткань словно растворялась, текла под его бледными пальцами вниз, открывая прохладе ночи губы, шею, плечо невесты. – Вышла черная из белого, несла красное. Ты совсем не похожа на чернокожую горячую богиню. А еще бус в наряде должно быть больше, как я заказывал. Бред, конечно, невозможный бред, а они все на что-то надеются…
– Зачем ты их мучаешь? – затекшими губами спросила девушка. Она похолодела от внезапного понимания, что злодей не собирается выполнять своих обещаний давсном, как бы они ни старались.
Дэв обдал ее смрадным дыханием. И его костистые ледяные пальцы скользнули по теплой девичьей коже за мочку уха, по шее и ниже ключиц, в вырез одежды.
Яркие бусы, которыми Казакову увешали от подбородка до пояса, половину которых она уже потеряла в степи, сейчас лопались одна нить за другой от одних только легких прикосновений дэва.
– Хочу, чтобы они сдохли, вот и все. Потому что я снова оказался здесь, возле какой-то соленой лужи, и не могу никуда сдвинуться. – Он шепнул страшный ответ Маше на ухо. Белый мех его шапки щекотал ее щеку, а руки дэва уже скользили по девичьей спине. – Будешь уговаривать меня передумать? Может, мне понравится, постарайся и…
И вдруг Маша честно покачала головой:
– У меня получится? Шансов ведь нет, как я погляжу. Но жалко их, у них дети такие серьезные, как маленькие взрослые…
– А тебе не все ли равно? – Маша боялась, что кожа лопнет от мороза, бегущего с пальцев чудовища. Он же явно забавлялся, раздевая свою жертву: – Или ты разочарована, что не станешь спасительницей народа? А что чувствует жертва, которую приносят во спасение? Эти соляные людишки тебя подбросили мне на съедение, а ты о них переживаешь…
– Жить очень хочется, – честно ответила Маша. – Чувствую, словно я еще и не жила совсем, а хотят, чтобы я зачем-то утопилась.
И дэва как током ударило! Даже шапка сдвинулась, так резко он отдернул руку. Он сдвинул свой песцовый треух на затылок, и Казакова поняла, почему человек или то, что было в теле человека, прятал лицо в тени. Черты дэва все время менялись. Глаза, брови, нос, скулы теряли и обретали форму, словно к прозрачной пленке прижимается то один, то другой, то третий человек. То старик, измученный болью, то молодой давсн в самом расцвете сил, то совсем незнакомый зрелый мужчина, не похожий на степное племя. И вот тот, совсем незнакомый, сейчас пробивался сквозь оболочку чаще других и вглядывался. Вглядывался в Машу. Не зло. Удивленно. Недоверчиво?
– Почему тебя прислали? – резко изменил тон мужчина. – Кто ты?
– Я – Мария Казакова. С утра была. В командировку приехала в Нижний Баскунчак. По дороге уронила свои бусы в лужу с рапой под соляной коркой, упала туда, когда доставала, и вот оказалась здесь. Как Алиса в кроличьей норе. А тут такая история. Вы – Синяя Борода?
Маша продолжала говорить, называя как можно больше имен и мест из реального мира. Того, родного ей, который она считала своим до недавнего времени. Потому что видела, как застывает, как меняется лицо дэва, как обретает он единый образ, вид того европейского мужчины. Он словно завороженный вслушивался в слова и образы, которые по логике вещей не мог знать степной дикий народ, а уж тем более злой дух. Маша чувствовала себя факиром, играющим перед коброй на свирели: остановись, прерви мелодию – и смертоносный укус не замедлит. «Вся нечисть боится солнца, заговорить его до рассвета?» – билось у нее в голове. И там же, в глубине сознания, на самой границе с подсознательным слышалось тихое: «Держись, уже скоро».
– … и еще я бы точно не стала больше никогда ничего никому доказывать или ждать благодарности. А маме уж тем более. Дети не оправдывают надежды родителей, а живут своей жизнью. Лишь бы были счастливы…
– Нет, не может быть! – вдруг закричал он. – Имена из мира Терры, способ заговаривать зубы маньяку и ты сама, ты должна была уже извиваться от сладострастия от одного моего прикосновения. Я на этот дар душу променял, мать, семью, стал служить Хаосу… А ты мне сказки рассказываешь, песню поешь про жаворонка! И моими словами говоришь, как я в начале пути! Кто ты такая?
Вот когда Маша почувствовала, что самый черный миг перед рассветом! Дэв, чье лицо уже почти не менялось, а застыло восковой маской, схватил девчонку за плечи и притянул к себе, больно впившись ногтями:
– В тебе – моя кровь! – и отпустил, ошеломленный собственной догадкой.
И тут вой синеватых призраков оглушил их обоих. Лавина умертвий летела назад, и страх мчался впереди нее. Что-то громадное, сверкающе-белое гнало дикие души прочь из степи, и полчища их уменьшались с каждым отблеском…

Глава 3

Мэй летела верхом на огромном китайском драконе и удивлялась почему-то лишь тому, что так жестко лететь, а она не устает. Ни ветер в белой гриве, ни перламутровые изгибы тела и блеск чешуи, ни факт полета бескрылого существа не задевали воображение так сильно, как отсутствие мозолей на пятой точке. Словно бы Мэй родилась для того, чтоб летать на волшебных драконах.
Синие одежды ханьфу, подаренные хозяйкой озера Друтсо, прекрасно защищали от стужи. Особенно в сочетании с термобельем, сохранившимся под ними. Лицо и руки тоже не зябли почему-то. Хотя дракон оказался без подогрева снизу.
Холодный воздух небес шевелил белоснежную гриву бывшего Рика, и та издавала нежные звуки, словно перебирались струны гуцинь. Мэй решила назвать дракона Лунь. А как же еще называть дракона, если не драконом?! «Мы берем себе иностранные имена, если живем за пределами Китая, – думала Мэй, – чтоб чужакам было проще. А раз живут у нас, пусть тоже получат китайские». Как только она подумала, Лунь сразу же повернул к ней усатую голову и посмотрел большим желтым змеиным глазом с узким щелевидным зрачком. Мэй приняла его жест за одобрение.
Летели уже довольно долго, склоны и вершины гор давно остались позади. Наконец созерцание облаков, туманов и бесконечной синевы, которую иногда нарушали миниатюрные силуэты летящих фей, наскучило женщине, и она взглянула вниз.
Увидеть огни миллионных городов она не рассчитывала: бардо есть бардо. Но не могла не заметить, что пролетают они сейчас как раз над рекой, до странности похожей на ту, где стояла ее родная деревня. Лунь резко снизился, и Мэй еще раз убедилась: он чувствует ее мысли. Да, она действительно хотела увидеть, что там внизу. Даже самой себе еще не призналась, а дракон понял.
Деревня была на месте. Только еще меньше, чем Мэй ее помнила. Зачем-то жители обнесли свое поселение стеной. А в остальном – просто картинка из детских воспоминаний. Школа, Дом собраний со старинным колоколом у входа, глинобитные фанзы и много полей вокруг. Показалось ли путешественнице или она действительно разглядела остатки шалашей по краям наделов? Да и сами наделы выглядели частично заброшенными. Лунь сделал круг над деревней и приземлился прямо на центральную площадь.
Приземлился изящно, не разбив ничего и всего только аккуратно разворотив когтями землю. Мэй почему-то показалось, что сделал он это больше для солидности. Затем выгнулся, подставил шершавую лопатку к шее, и по ней, затем по лапе Мэй спустилась. Ее даже не укачало, как оказалось.
Звать селян на встречу не пришлось. Сначала один любопытный нос выглянул из-за плетеной соломенной двери, затем другой, и вот уже нет сомнений – Мэй и Лунь в центре внимания. Но подойти к гостье с великим сопровождающим решились только двое: глава села, седой, но крепкий мужчина в ханьских одеждах, и босая маленькая девочка, в одежде попроще и в соломенной крестьянской шляпе. Они держались за руки.
– Приветствую тебя, – с поклоном заговорила девочка. Она, похоже, не решила еще, кто главнее в небесной паре: женщина или дракон. – Появление ваше – большая честь и надежда для нашей деревни.
– Спасите нас, – влез взрослый, упал на колени и заплакал. Он вытирал слезы кулаком, как пятилетний мальчишка. Девочка обняла его и гладила по седым волосам.
Мэй остолбенела от удивления. Лунь положил свою мощную голову на лапы и прикрыл глаза. Молчание гостей хозяева приняли за согласие. Из домов к площади потянулись прятавшиеся до времени селяне. Маленькие дети, не старше пяти лет от роду, важно вышагивали парами – мальчик и девочка, а за ними робкой стайкой разновозрастные старики: где по одному, а где и по пять на каждую пару. Старики то лезли вперед, то хихикали, некоторые, напротив, боязливо шаркали, не решаясь посмотреть на грозного дракона. Дети то и дело одергивали их, призывая к чинному поведению. В конце концов все жители деревни собрались на площади, и Мэй поразилась, как много пожилых людей и как мало молодежи. Точнее, людей среднего возраста не было вообще, только маленькие дети и глубокие старцы.
– Мы просим прощения, – вдруг словно очнулась девочка, – вы с дороги и устали, а мы забыли о правилах гостеприимства. Сейчас же будет приготовлен обед в честь вашего прибытия. Заранее просим прощения за скудность блюд и малое количество перемен. Но детскими руками мало что можно приготовить искусно. Пока же вы можете отдохнуть там, где вам больше всего понравится. Любой из домов сочтет за честь принять вас.
Длинные фразы в устах пятилетней на вид девочки – не нормально. Но Мэй решила, что разгадка явится сама рано или поздно, а приглашение на обед – весьма кстати. Как и то, что можно пойти по улицам, до боли похожим на те, где каждый камень знаешь с детства не только на ощупь босыми ногами, но зачастую и ребрами. Мэй поклонилась, стараясь казаться почтительной. Сама же едва сдерживалась, чтоб не пуститься бежать, проверить, стоит ли в глубине, через три переулка, дом с зеленой исцарапанной дверью. Изнутри в левом нижнем углу, почти у самой дверной петли, детской рукой коряво нарисован тигренок. «Тигр хранит от воров и лукавых людей», – говаривала мама. Туда, по знакомой с детства дороге, прошествовала женщина в переливчато-синих волшебных шелках, по той же узкой улочке, по которой много лет назад бегала худющая десятилетняя девочка, закрываясь костлявыми ручками от летящих вслед камней.
Дом стоял, но сразу было видно, что давно уже никто не разжигал в нем огня. Облезлая дверь висела на одной нижней петле. И Мэй не стала искать там рисунка. Резко развернулась и отправилась обратно к площади. Что она хотела найти здесь, в чужом доме, пусть и похожем на ее родной? Долой призраки прошлого!
Зато уже не замутненным влагой взглядом Мэй увидела, что и жилые дома вокруг не намного лучше: печать разрухи и упадка не пощадила даже те жилища, в которых обитало и большое семейство. Один или даже двое маленьких детей на голодную ораву стариков: тут крепкого хозяйства не построишь. На званом обеде догадки подтвердились.
Еды было мало, подавали ее дети, а старики таращились и галдели, улыбаясь как-то глуповато, по-детски, без должных, причитающихся годам, достоинства и мудрости.
Но голод взял свое, и липкий рис не застревал в горле, если ты не ела уже почти сутки. А от горячего супа с лапшой приятно согревалось чрево. Еще селяне принесли рыбу в кисло-сладком соусе, жареные побеги чеснока, древесные грибы… Мэй уже даже немного подзабыла, что надо сохранять достоинство, как резная дверца зала Дома собраний распахнулась. В дверной проем неловко упал совсем седой старичок. Дряхлый и беззубый, скрюченный, плохо стоящий на ногах. Он, видимо, запутался в одежде и упал, открыв дверь лбом.
– Мама, – заплакал он и потянулся к маленькой девочке, подливавшей чай гостье. Девчушка вздрогнула и, поставив чайник, метнулась к старику. Тот уцепился за ее одежду и завозился, то ли пытаясь встать, то ли младенческим жестом искал грудь у матери.
Мэй отвела глаза, настолько сцена оказалась чудовищной. Когда же неестественно юная мать с престарелым сыном удалились, гостья уже не могла есть.
– Благодарю за гостеприимство, – только и сказала Мэй.
Встретившая ее утром на площади маленькая девчушка поняла, что пришло время объясниться.
– Фея или героиня, вы появились в деревне хуася, и у нас появилась надежда.
– Ты слишком витиевато выражаешься для своих юных лет, – оборвала ее Мэй, – тебе ведь не пять, на которые ты выглядишь. И надо быть слепым, чтобы не видеть окружающего ужаса. Только старики и дети. Сначала я хотела спросить, где взрослые, но вы ведь и есть взрослые, не так ли?
Девочка вздохнула, но не отвела глаз, и недетская печаль и усталость отражались в них. Такой взгляд Мэй видела у своих соседей – детей из шалашей на краю поля.
– Все дело в фее и нашем мандарине. И в том, что мы, хуася, очень любим детей, – рассказ оказался удивительным. Но, по словам Сяо, вдовы главы села, этой пятилетней на вид малышки, никогда не знаешь, что хорошо, а что плохо.
Два защитника было у деревни: фея Лотос и мандарин Цинь. Каждый выполнял свою работу: одна давала урожай, другой собирал налоги, защищал от внешних врагов и надеялся построить карьеру так, чтоб через несколько лет перебраться из провинции на службу в столицу Поднебесной. Хуася же работали и множились в спокойствии и стабильности. Когда надо, приносили к ближайшему пруду феи рисовые пирожки, когда надо, отсылали продукты чуть дальше к реке, ко дворцу мандарина. Каждое семейство – по заданной мере. А сколько душ в семействе – никого не касается, если подать платится вовремя.
Так или иначе, но мандарин Цинь однажды во время охоты набрел на пруд, где цвели огромные лотосы дивной красоты, у самого берега. Цинь сорвал цветок, и тут же явилась разгневанная фея Лотос.
– Ты мог наслаждаться красотой и покоем моего заповедного сада, – воскликнула она, – сам император Поднебесной не видел таких дивных цветов, но ты решил сорвать цветок, обрекая его на смерть, и тем уменьшить гармонию мира.
– Я всего лишь хотел познать его гармонию и увезти с собой во дворец, чтоб придворный художник сделал его красоту бессмертной, – возразил Цинь.
Здесь бы ему остановиться, показав скромность, достоинство и благородство. Но он решил снискать себе еще и славу умного правителя.
– Прекрасная фея наверняка знает, как и я, что даже самый прекрасный сад нуждается в садовнике. Ибо должна быть умеренность даже в гармонии – слишком много детей не прокормить родителям, а слишком много прекрасных цветов делают красоту обыденной.
Так фея тут же заявила, что серп садовника должен быть умелым, а не жестоким, и самому надо подумать, или даже почувствовать, каково быть цветком, сорванным рукой деревенского ребенка, да еще и не первенца.
Мэй прервала красочный рассказ Сяо. Она сама могла слагать такие легенды с легкостью:
– Понятно, что спорили они много дней, как Инь и Янь, переплетаясь словами и телами; он поражался ее уму и красоте, она – его смелости и силе, но, как положено, разошлись врагами. Вы оказались заложниками их гордыни, а жертвы народа в войне – обычное дело. Только ваш нынешний образ жизни не нормален даже для страшной истории.
– Да, – согласилась «девочка», – спор закончился тем, что господин Цинь усмотрел в словах феи проклятие и повелел, вернувшись, истребить всех вторых и третьих и последующих детей в его владениях, не пожалев даже своих единокровных. А Лотос, узнав о его приказе, превратила всех детей в нашей деревне в стариков, а взрослых – в детей. Чем моложе был ребенок, тем больше прибавилось ему лет.
Сяо горько усмехнулась:
– Я могу понять фею, она попыталась исправить свои ошибки. Мы же оказались последней деревней, до которой дошел приказ мандарина. Мы видели, как приближается войско, знали, зачем идут. Мужчины готовились к битве, нас с детьми отправляя в леса. Но накануне, когда солдатские костры ярко блестели в ночи за бамбуковой рощей, в селение пришла Лотос. Все спали тревожным сном, а фея заглянула в каждый дом, перемешав годы молодых и старых.
Наутро на воротах стены стояли маленькие дети, сжимавшие не по росту большие копья. Их, охранников, солдаты расстреляли первыми. Они просто выполняли приказ стрелять по детям. Мой муж был там. Так я стала вдовой. Представь, фея, каково это, прятаться в полах одежд твоих постаревших детей, голосящих от страха и жмущихся к тебе, заключенной в тельце малышки. Конный офицер в блестящих доспехах, огромный, когда ты маленькая, тычет пикой в живот твоему младшему сыну и кричит: «Где дети? Куда вы спрятали остальных детей?» А седобородый лысый малыш со старческими пятнами на черепе, ты знаешь, и говорить еще не умеет, плачет в жидкую бороду. Наверное, офицеру он показался слабоумным дедом. Только толпы стариков, льнущих к малочисленным детям, похоже, убедили солдат, что их работа здесь уже выполнена. Потом мы хоронили погибших. Копать пришлось руками, потому что инструменты взрослых не осилили, и не объяснишь…
А Лотос с тех пор никто не видел, говорят, она удалилась к своему озеру плакать. Мы же не растем и не молодеем, даже не умираем, но сил уже больше нет.
И тут девочка кинулась в ноги Мэй, пытаясь поцеловать края одежды:
– Фея на драконе, отыщи нашу Лотос, пусть она снимет заклятие, вернет правду в деревню хуася. Если мы умрем от работы, то кто позаботится о наших старых детях?
Мэй же, пораженная, думала, сколько же нужно сил маленьким детским рукам, чтоб прокормить такую ораву. И нет надежды, что что-то изменится, если никто не растет и не меняется. Застывшая в спирали времени деревня хуася – воплощенное отчаяние. То, что испытываешь, когда снова зажимаешь мотыгу в скрюченных руках, разбив ей только что свой шалаш на краю родового рисового поля. То ведь твоя судьба, которую тебе «выдали» из лучших побуждений.
– Где искать фею? – только и спросила женщина.
– Мы относили рисовые колобки к протоке за бамбуковой рощей, – взбодрилась девочка. – Больше ничего не знаем и проводить не сможем, дети спалят остатки деревни без присмотра. Но ты же – фея, и с тобой дракон…
– Я пойду, потому что не фея. – Синие одежды зашуршали, как ветер в ивах. Мэй направилась к выходу. В дверях старики суетливо расступались, а дети кланялись ей вслед.
Долететь до протоки – три изгиба драконьего тела. Женщина спустилась к чистой воде. Зеленые бамбуковые стволы отражались в тихой заводи. Туман поднимался над водой, хоть уже давно должен был исчезнуть. Вдали угадывались горы, и только цветов дикой розы не хватало, чтоб пейзаж совсем уж совпадал с рисунками на мокром шелке. Казалось, даже Лунь любуется открывшимся видом, уложив свою огромную голову на шершавые лапы. Только шевелящиеся усы убеждали, что он – не часть чарующей картины. Но где искать фею Лотос в этом благолепии?
Мэй задумалась на секунду, а потом бросила в воду рисовый колобок, заботливо припасенный с обеда на ужин. Делать небольшой запас еды – эту привычку Мэй сохранила с детства. И сейчас она оказалась очень кстати.
Рисовый колобок не распался на части, не пошел ко дну, а, подхваченный течением или чем-то иным, споро двинулся вдоль берега. «Фея на драконе» припустила за ним, приподнимая свои длинные одежды. Сначала она то и дело оглядывалась на задремавшего Луня, но скорость у путеводного поплавка оказалась немаленькая. Он то и дело терялся в тумане, отдаляясь к середине речушки, но тут же появлялся снова, подплывая к самому берегу. И в конце концов Мэй решила, что легко найдет стоянку – нужно просто вернуться по берегу. А не найдет там дракона – значит, время ему улетать. Настоящие буддисты зарабатывают себе хорошую карму, не привязываясь ни к чему. «Мне нужна хорошая карма, чтоб выбраться из этого странного мира, – перепрыгивая кочки, думала женщина, – не буду привязываться, буду творить добро и окажусь где-то в более определенном месте. Может быть, даже в нирване». И оставив осторожность, Мэй ускорила шаг.
Ее поводырь петлял еще минут двадцать, поджидая путешественницу, когда она задерживалась, но после отплывал все ближе к середине потока. И вдруг Мэй, к своему удивлению, обнаружила, что русло становится все уже и вода в реке все уменьшается. Только тут женщина догадалась опустить руку в поток. Какой уж там поток, скорее широкий ручей уже. Да, догадка подтвердилась! Рисовый колобок плыл против течения.
Как только эта мысль вспыхнула в сознании Мэй, тут же накрыл резкий порыв ветра с берега, сдернул с ручья туманный покров. И тут же из воды поднялись прекрасные лотосы, один за другим всплывали их белые чаши из глубины, но не застывали на поверхности, а поднимались все выше и выше к небу. Их стебли становились все толще и светлели. И вот уже не водяные лилии, а нефритовые столбы воздвиглись перед искательницей. Галерея из них уходила вдаль и заканчивалась золотистым сиянием.
«Неужели увижу Будд, сидящих на лотосах?» – вяло удивилась Мэй. И призналась сама себе, что не удивилась бы. Что может быть естественней, чем Будда на лотосе? Ну не пчел же там искать!
Рисовый колобок с легким бульканьем ушел под воду. Золотой свет усилился и словно наполнил собой галерею каменных цветов. Они почернели, и силуэт их сложился в огромное здание: дворец с многоярусной крышей. Его многочисленные галереи обозначались резными решетками, свет скатывался с загнутых кверху крыш. Все вокруг почернело в сравнении с чертогом Лотос: горы, берега, даже небо казалось выцветшим. И только ручей отражал сияние так же ярко, как если бы был зеркалом или частью замка.
Мэй не задумываясь ступила в светящуюся воду – путь очевиден. Ожидала, что пронзит холодом, но вода оказалась теплой, даже горячей. И тут же поток охватил ее коконом и поднял вверх, к сияющим галереям дворца. Там, шагая по просторным коридорам с натертыми до блеска полами, Мэй прислушивалась к своим собственным шагам. И не могла различить ни звука. Ноги чувствовали гладкий пол, мышцы совершали привычные движения, но казалось, что женщина не идет, а парит. Все, все вокруг, с самого мгновения, как Рик столкнул ее в соленые воды горного озера, напоминало мир ее собственных легенд, сочиняемых для туристов.
«Вот сейчас я толкну большую кованую дверь, перешагну через высокий бархатный порог, и мне откроется главная зала. А там и фея. У озера», – подумала Мэй. И тут же отыскались красные ворота с большими медными заклепками и кованными ручками кольцами. За их створками действительно был просторный зал с прудом в центре, а у его края сидела изящная женщина в розово-зеленых одеждах и плакала. Роняла слезы на заросшую цветами гладь, прикрывая глаза прозрачным узким шарфом. Его концы спускались к самой воде и сливались с прозрачной гладью.
Лотос чуть вздрогнула, когда Мэй сделала шаг через порог, но даже шарфа не отняла от лица. Только заговорила:
– Ты странно пахнешь, маленькая смелая крестьянка хуася. Чем-то очень знакомым. И вольно ведешь себя в моем дворце, словно знаешь дорогу. Впрочем, и мне известно, зачем ты пришла.
– Значит, не придется ничего объяснять, фея. – Мэй словно каждый день говорила с волшебницами. – Сними свою волшбу с деревни.
– Не могу, – просто ответила Лотос.
– Почему? Не хочешь?
– Нет, не могу. Не имею права ошибиться еще раз. Однажды я уже навлекла несчастья на ни в чем не повинных младенцев своими словами. И пришло горе к моим людям. Потом попыталась исправить положение действиями. И горе приняло образ кошмара для выживших. После принесла в искупительную жертву мысли. И потеряла себя совсем. Пусть сохранится все, как есть сейчас. Исправить уже ничего нельзя, бессмысленны попытки догнать шепот бамбука на ветру.
– Ты это серьезно? – Мэй оторопела. Личико Сяо вспомнилось и полуголодные глаза состаренных детей. – В твоей власти было смешать годы, значит, и вернуться к изначальному порядку тоже возможно для феи Лотос.
– Справедливость и миропорядок – удел богов, а я лишь фея, – не убирая шарф, ответила женщина и уронила в озеро еще пару слезинок. – И я уже наказана за то, что совершила. Памятью о своих ошибках и гордыне. Все, что я могу, это плакать и стенать.
– Разве не можешь ты спуститься вниз, как в ту роковую ночь?
– Я не найду дороги. – И Лотос отняла наконец кисею с лица. Ее глаза были абсолютно белыми и неподвижными.
– Ты выплакала свои глаза! – только и сумела вымолвить Мэй.
Фея стыдливо спрятала свое уродство.
– Здесь, в чертоге, мне служит все, но спустись я вниз – и стану лишь слепой бродяжкой. Доживу ли до утра?.. Кого спасут мои муки? Так лишь умножу счет страданий и смертей. Нужно выполнять обязанности, сохраняя спокойствие, и не вмешиваться в кружение вечного круга сансары.
– Ты разговариваешь сама с собой? – спросила Мэй.
– Суди сама, маленькая хуася, – фея так и не подняла головы, – но встав на пути колеса судьбы, ты рискуешь не только своими костями. Не один поворот вечного круга пройдет, прежде чем изгладятся борозды непослушания. Разве тебе лично это не знакомо?
– О чем ты?
И вот тут Лотос повернула лицо. Нежный розовый шелк упал к ее ногам, рассыпавшись тысячами лепестков священного цветка, и Мэй вздрогнула, едва сдержав изумленный возглас. Ее мать смотрела в упор незрячими глазами.
Несомненно, черты знакомые и любимые с детства сейчас различала Мэй. Но плачущая фея, нет, невозможно! В голове все смешалось, ясность мыслей пропала, и, как муть со дна озера, вверх в сознание поползли обрывки страхов, слухов и догадок. С самого детства Мэй понимала, что в ее семье что-то не так. Соседи перешептывались, а их дети кидали в девочку камнями. Молодая, прекрасная и чужая женщина в маленькой деревушке. С маленькой девочкой на руках и без документов, как заведено для «лишних» детей. Слишком образованная, но на должность выше школьной учительницы иностранного языка не допускается. Под постоянным негласным присмотром властей. Одни говорили, что она вернулась в родную деревню после неудавшейся карьеры. Другие посматривали на нее как на иностранную шпионку. Некоторые жалели, некоторые обсуждали и осуждали. Мать прожила одиночкой, но ее все соседки считали развратной девкой и ревновали к своим неказистым мужьям. И вроде под надзором властей, и вроде как под их же защитой. И исчезла внезапно. А Мэй из жалости выделили кусок земли и мотыгу, хоть с голоду не дали сдохнуть…
Слезы застелили глаза.
– Мама? Нет! Этого не может быть! – Она постаралась сохранить спокойствие, насколько это возможно. Ее мать была обычной слабой женщиной. Нет, не обычной, но просто женщиной. С какой-то тайной, но из плоти и крови.
Тут же, у прекрасного пруда, под сводами невероятного дворца смотрела до боли похожая на нее женщина, идеальная, молодая, с гладким белым лицом, нетронутым годами и страданиями, тонкая, как ветка ивы, не державшая в руках ничего тяжелее лотоса, не носившая под сердцем ничего, кроме расшитого пояса. И еще: ни один мускул на прекрасном лице не дрогнул от слова «мама».
– Страх, недоверие, удивление… Даже запах западных лотосов не заглушит таких сильных чувств. Да, это лотосы запада, их я питаю своими слезами, чтоб души умерших из-за меня не держали на меня обиды. Тут кто-то из твоих, маленькая смелая хуася?
Мэй промолчала. Она ждала, пытаясь унять дрожь внутри, что фея сама даст ей ответ. Та же лишь поднимала ил со дна памяти:
– Я сначала помнила каждого по имени. Каждого, чью жизнь я сломала или оборвала. Над каждым всплывающим бутоном я лила слезы. Но их становилось все больше и больше. Несколько моих слов, оброненных сгоряча – и тысячи жизней увяли. Несколько слов заклинания, и на меня разгневались Небесные. Уже очень долго я сижу здесь, не видя ни цветов, ни облаков. И тысячи раз я пожалела о содеянном и молила о возможности стать чунь инь, но Небеса лишили меня зрения, а не памяти. Слепая служанка на холмах бессмертия не нужна предвечным, да еще и непокорная. Я воспитываю в себе смирение…
– Ты точно не моя мать, – произнесла Мэй уже уверенно. – Она прожила недолго, и я не помню ее такой красивой, как ты сейчас. Но никогда моя мать не жалела, что родила меня, ее наказание и обузу, как говаривали соседи.
Фея вскинула голову.
– Откуда ты знаешь? И чего она добилась, пойдя наперекор устоям? – Что-то вроде тени высокомерия пробежало по чистому лику Лотос. – Давай найдем цветок ее души и спросим…
– Нет, – Мэй уже не хотела препираться. – Мне довольно думать так о матери. Фея Лотос, я чувствую твое волшебство – ты пытаешься заставить меня забыть о цели визита. Это испытание. Только я не житель заколдованной деревушки. И потому твои чары не властны надо мной. Но если ты мешала правду с вымыслом, то прошу – освободи хуася от заклятия в обмен на мою помощь.
Совершив ритуальный поклон, Мэй быстрым шагом подошла к фее и порывисто ее обняла. Та не успела отстраниться.
– В память о моей доброй и смелой матери, даже если ты – она, в копилку добрых дел, прозрей, фея, и стань свободной чунь инь. – Всегда в таких случаях Мэй придумывала «волшебные» фразы, но сейчас все было искренне. Понимала она, что рискует, неизвестно ведь, остался ли ее дар при ней или его смыли волшебные воды соленого Друтсо.
Но глаза ошалевшей от наглости феи потемнели и ожили. Лицо перестало походить на рисунок придворного художника, а обрело чувства. Золотистым переливчатым смехом заполнился волшебный дворец, и, легко оттолкнувшись от берега пруда, Лотос взлетела к небу, открывшемуся в раздвинувшейся крыше.
– Свободна, свободна! – кричала, пела, ликовала дева и продолжала смеяться, хлопать в ладоши, как маленькая девочка. Затем она подлетела к галерее, заканчивающейся балконом. Оттуда, держась руками за красные колонны, она прокричала: – Я свободна! Я больше не фея! Вот ваша новая хозяйка! Она позаботится о вас! Береги свой дворец! Не совершай ошибок! – прозвенела волшебница уже в лицо ошалевшей Мэй.
И, смеясь, Лотос взлетела в небеса, растворяясь в розовеющем небе.
«Выполнила ли я свое задание?» – только и вертелось в голове у новоявленной хозяйки лотосового дворца. Как там Сяо и ее дети? Как они все там? Неужели Лотос улетела, совсем позабыв о зачарованной ею деревне? Хотя чего ждать от легкомысленной девы без памяти?! Долой сомнения: надо просто пойти и узнать!
Но идти никуда не пришлось. Взглянув сверху вниз, Мэй увидела, как по знакомому ручью к дворцу плывут сотни рисовых колобков. «Такое изобилие жертв – хороший знак! Колесо судьбы, похоже, перестало молоть мои кости, а привезло к мягкой перине», – решила новоявленная фея, убедив себя в успешности своего похода. И пошла осматривать дворец, вступать во владения. Дворец хранил дивные вещи и дарил чувство глубокого покоя…

Глава 4

«Жертва» оказалась очень живой – Казакову не сломали приключения в соленой степи, и, оглушенная воем призраков, она тем не менее не сдавалась и сделала главное: скатилась с алтаря, лягнув шамана, занесшего уже над ней когтистую лапу. И очень вовремя!
Ревущий белесый поток духов влетел в убежище, подгоняемый грохотом и яркими вспышками. «Гранаты!» – подумала Маша. То, что наводило ужас на мертвые полчища, действительно взрывалось. Яркие белые букеты огня то и дело вспыхивали в ночной степи, и сухой ковыль загорался от них сполохами. С неба на землю падали большие искры, прожигая синеватый мертвенный поток привидений. Несчастные скукоживались и чернели, выгорали, как бумага, поднесенная к свече, и некогда плотная лента из страшных существ теперь зияла дырами, большими и малыми, река распадалась на ручьи или даже на волокна.
Дэв-шаман позабыл о своей «невесте»: ошалелые от страха духи летели на него, грозя разорвать «повелителя» в безумном отчаянии. Он сорвал с себя узорчатый кожаный пояс и стал раскручивать его над головой как аркан. Повинуясь ворожбе, полоска кожи превращалась в огненный белый бич. Тот со свистом рассекал черный воздух и первые ряды умертвий. Их и без того искореженные силуэты распадались на части, падали к ногам колдуна и всасывались в проклятую землю, как кровь. Умирающие второй раз, сущности стонали, моля о пощаде, но «хозяин» лишь свирепел от схватки.
Казакова, прикрытая заколдованным жертвенником, пыталась отдышаться. Кровь пульсировала в висках, а перед глазами сверкали черно-белые мухи. Украдкой выглянув, она тут же спряталась обратно. Плана не было, как и разнообразия выбора, честно говоря. Оставаться здесь, в надежде что нечисть перегрызет глотки друг другу, или попытаться сбежать, пока идет схватка – вот и все, собственно. Маша глубоко вдохнула и рванула в темноту, спотыкаясь и молясь про себя единственной известной ей – универсальной – молитвой: «Господи, помоги!». Куда, она не знала, инстинктивно ориентируясь только на степной запах, на свежий, не затхлый воздух, неслась что есть сил, прочь от неживого сияния. Свернула за первую попавшуюся стену, чтоб перевести дух. Когда же глаза привыкли к полумраку, а ноги уже освоили путь по еще угадывающимся улицам Мертвого города, девушка сообразила, как рисковала. Заблудиться в руинах – проще простого. Сломать ногу, истечь кровью, привлекая хищников и неуспокоенные души – легко. «Повезло!» – только и успела подумать Казакова, как тут же знакомый вой усилился, хоть взрывы и не прекратились. Видно, шаман справился со своим воинством и бросился в погоню за жертвой. Та напряглась, чтоб снова бежать в темноту, оттолкнулась уже от холодной стены и тут же, взвизгнув, вжалась обратно.
Прямо перед ней с неба рухнул, спикировал ярко-белый бескрылый дракон. Озарив сиянием чешуйчатого змеиного тела мертвые камни, он поднял устрашающую голову и рыкнул Марии в лицо. Холодным горным ветром отдавало его дыхание, взмах гривы звенел, как рушащийся лед. Примороженная Казакова вжалась в стену сильнее.
И тут краем глаза девушка увидела, как ревом, словно волной, отшвырнуло назад мерцающий поток призраков-убийц. Они, как вода, затекали на разрушенную стену, но рык остановил их ненадолго. Подобно воде у запруды, они скопились за невидимой чертой, накапливая силу. Раздавшийся где-то сзади очередной взрыв подтолкнул вал умертвий, и лавиной они хлынули на дракона. Тот замотал головой, ударил хвостом и зарычал еще раз, приостановив волну на мгновение. Этого мгновения Казаковой хватило, чтоб узнать в одном из искореженных мукой лиц проклятого сонма лицо молодого шамана. Пустые бессмысленные глаза, спутанные волосы, нос словно разбит. Светлая одежда в бурых пятнах на груди. Сорвавшиеся с цепи псы-призраки не пощадили своего хозяина. Он тоже, видно, стал для них «мясом». Но волна взбесившихся духов снова накатила на огромное тело живого змея, чувствуя живую, пусть и не человеческую, плоть.
И тут дракон завыл от боли – первые умертвия коснулись его чешуи. Он замотал лапой, словно сгоняя слепней, но его размеры, такие устрашающие, мощные в бою, сейчас лишь мешали. Жадные монстры не могли промахнуться мимо такой огромной мишени. Продолжая отмахиваться когтистыми лапами и трясти ледяной гривой, чудовище подтягивало свое длинное тело ближе к шее, группируясь для прыжка или полета. Но руины сильно мешали выполнить маневр быстро, открывая тем самым мягкое брюхо и бока рептилии для врага.
Светящийся поток духов-убийц пролетал над головой Казаковой. Девушка, прикрытая остатками стены, оказалась под галереей этого жуткого водопада. И пока призраки гнались за драконом, она, поднырнув под поток, что есть силы припустила прочь, в степь, к горизонту, где в предрассветном светлеющем небе уже угадывался силуэт Богдо. Взрывы затихли, ничего не отвлекало летучих мертвецов от боя-пиршества. На удирающую «мелочь» никто не обращал внимания. А крик дракона становился больше похожим на стон.
– Улетай, улетай! Ты же можешь! – прошептала Маша, оглянувшись. Казаковой казалось, что она даже слышит, как трещит, пробиваемая духами, сияющая чешуя, как лопается кожа белого дракона, как он уже не дышит, а храпит. «Взлетай же!» – мысленно умоляла она, улепетывая, но не смея оглянуться.
Хрипы и стоны дракона сливались со звоном в ушах. Скоростной бег от завывающей смерти быстро отнимал силы. И приближающийся конский топот Маша различила не сразу. К ней мчалась та самая белая кобылка, на которой еще вечером ее вывезли из стойбища.
Всадник подхлестывал лошадь и явно догонял беглянку. «Травят, как зайца», – только и успела подумать она. А затем заметила, исхлестанная степными травами, мокрая от выпавшей уже росы, задыхающаяся от бега, заметила, что за ней гонится все тот же визжащий поток умертвий, сильно поредевший, но такой же голодный. Дракон, сияя слабым отблеском того света, что она видела вначале, летел в небе, все дальше удаляясь от Мертвого города.
У призрачной стаи теперь сменилась цель. Они не замечали своих потерь и гнались за живыми с той же ненасытностью проклятых. Всадник мчался во весь опор и на мгновение опередил пожирателей жизни, подхватив девушку в седло. Тут же за их спиной раздался взрыв. Кобылка, испуганная, прянула ушами, припала на задние ноги и припустила еще быстрее. Степь осветилась белым пламенем, разлетевшимся на сотни мелких ярких искр. От них и задымил мокрый ковыль. Казакова теперь ясно видела, что не гранаты гнали воющую орду монстров из степи в руины. Взрыв походил на фейерверк, много треска, вспышек, но от них привидения шарахались, в их потоке каждая искра прожигала дыру. Подобно ручью из ртути, в который кинули горсть песка, преследователи разлетались от взрыва, разорванные, но вновь собирались вместе, пусть и не полным составом. Порванные одежды, оторванные конечности, проломленные изуродованные тела теперь еще и прожигались. Духи выли, страдая, калечась заново, но не прекращали преследовать.
Белая кобыла в свадебной упряжи неслась что есть силы. Копыта взрывали дерн. Всадник в длинных одеждах управлял зверем одной рукой, второй нашарил за поясом что-то и поднес к длинной трубке, зажатой в зубах. Предмет задымился, и человек откинул его за спину в поток, практически не глядя. Еще один взрыв фейерверка выиграл для убегающих несколько секунд.
– Последний мешочек остался, – произнес всадник женским голосом.
– Туда, туда, на солончак! – закричала Маша своей спасительнице. – Они не сунутся на соль! Скачи к горе!
Та кивнула и дернула поводья. И напрасно!
Лошадь споткнулась, сбросила седоков и умчалась дальше. Им повезло, никого не придавило, но духи гнались по пятам. Две беглянки, уже на равных, неслись к горе, путаясь в одеждах. Лишь ощутив под ногами скрип соли, Казакова посмела оглянуться.
Ее напарница остановилась чуть раньше и, повернувшись лицом к врагу, стояла, выставив перед собой дивной красоты меч из белого камня. Трубки во рту у нее уже не было. Женщина кричала что-то похожее на мантры, с завываниями и мычанием. И тут взошло солнце.
На пустой, как столешница, степи его лучи выжгли остатки мертвого войска. Не успев укрыться в тени развалин, призраки со стоном, похожим на вздох и плач, одновременно исчезали под лезвиями лучей. Только черный туман выливался из мертвых очей и светлел на глазах, смешиваясь с утренним туманом. Когда горизонт совсем очистился, воительница села на землю, так и не выпустив меча. Лишь воткнула его в землю, как посох. Утренний свет ярко заиграл на золотистой рукояти.
Казакова остро ощутила, как нелепо выглядит сейчас в своей изодранной одежде, грязная и растрепанная, со следами былой роскоши псевдосвадебного костюма рядом со своей неожиданной спасительницей. Та даже сейчас, после ночной гонки и опасного падения, оставалась элегантна, как актриса старого кино. Время остановилось рядом с ней или это она остановила время, чтобы отдышаться и шагнуть снова навстречу софитам? Широкие одежды не пострадали, прямые черные волосы лежали гладко и ровно, как шелковый капюшон. Вот сейчас она легким движением поднимется, лишь слегка опершись на меч, и унесется ввысь, оставив изумленную чумазую девицу сидеть среди соленой равнины.
«Хоть спасибо скажу!» – решила Маша и подошла к женщине. Вблизи та оказалась несколько старше и проще, лет сорока, и явно азиатка. Но не отказываться же от спасения из-за этого! Женщина заговорила первой, даже не повернув головы в Машину сторону:
– Лунь улетел? Или… – понятно, какой ответ ей хотелось услышать.
– Улетел, я видела. – Стало легче. – Спасибо, что спасли. – Звучало глупо, но вежливо. Женщина улыбнулась, так и не взглянув на Казакову. – Извините, конечно, что спрашиваю, но как вы так удачно здесь оказались? И вообще, вы кто?
– Мне, наверное, надо молча встать и быстро зашагать прочь? Как в кино, – незнакомка улыбнулась и посмотрела-таки на вопрошавшую. Красивая зрелая метиска. – А ты будешь бежать за мной и спрашивать, спрашивать, просить хотя бы имя назвать, да?
– Нет, – засмеялась Маша, – это уже слишком. Я к давснам тогда пойду, хоть дорогу знаю, а вы мало ли куда направитесь. – И тут она осеклась: – А вы знаете, что такое кино?
– Да. А кто такие давсны – не знаю. – Ответ удивил и обнадежил. – Меня зовут Мэй. Ты не хочешь вернуться в мир, где есть кино?
– Уже раз двести хотела за сутки, которые здесь нахожусь, – усмехнулась Казакова.
– Тогда пойдем на запад, – был ответ.
И тут Мэй действительно легко встала, опершись на меч. Две кисти украшали его рукоять: короткая и длинная. Сам же эфес был переплетением извивов драконьего тела, гарда – раскрытой пастью, клинок – холодного непрозрачного белого цвета. Не металл, а камень. Женщина закинула даже на вид тяжелый меч на плечи, как коромысло, и вопросительно посмотрела на Машу.
– Ну, пойдем. – Казакова легко перешла на «ты».
Они прошагали молча несколько минут, пока девушка не осознала, что Мэй так и не ответила ни на один заданный вопрос.
– Что за еврейская привычка отвечать встречным вопросом? – поинтересовалась она.
– Еврейская? – переспросила Мэй. – Наверное, от отца. Мне мама про него много не рассказывала. Точнее, совсем ничего не говорила. Может, он был еврей.
– Вот и моя так же. – Маша и Мэй рассмеялись.
Ночной кошмар сменился утренней легкостью, хотя спать хотелось. Степь же просыпалась у них за спиной, ветер доносил аромат травы, соль похрустывала под ногами, и солнце начинало припекать, когда они обе осознали – им легко общаться. Разница в возрасте и странные обстоятельства знакомства не играют роли. Понимание приходило как-то сразу, и одна слышала даже самый маленький звук, который произносила другая. Или даже думала слишком громко.
– Удивительно, – Маша говорила вслух так свободно, словно знала Мэй с детства. – Я за эти сутки столько невероятных ужасов пережила. Поседеть уже должна была бы как минимум, а хочу только есть, домой и понять, почему все так естественно укладывается в моем сознании.
Мэй улыбнулась:
– Я решила такой вопрос легко: все дело в моей особенной крови. Так дракон мне сказал. Ты его видела уже. Во мне частица этого мира. От отца, видимо. И вообще тут полно всего, что я прятала в своем сознании далеко-далеко. Вы, европейцы, называете это «призраки прошлого». А мы – «память предков».
– Да? – оживилась Маша. – Ну, тогда все понятно. Я – твоя сестра, похоже. Мне тут дэв тоже заявил, что кровный родственник.
– Какое у меня богатое родство, – засмеялась Мэй. – Была-была безродной сиротой, братья-сестры умерли в младенчестве, папа – мифический персонаж. А тут – и сестра, и злой дух в родных нашлись.
Но обе почувствовали, что в смешном, невероятном их предположении – правда. Обе замолчали, задумавшись.
Но через несколько минут до Маши дошло, что идут они совсем не в сторону горы Богдо.
– А мы разве к давснам не зайдем? – спросила она, когда уже точно поняла, что означает «не знаю, кто такие».
– Нет, а зачем? – Спасительница не переставала удивлять.
– Сказать, что все, они свободны, мы победили врага. Это же очевидно.
Мэй снова пожала плечами:
– Тебе не все ли равно? Они сами догадаются когда-нибудь. Наверное. А кто такие эти давсны?
Что ответить? Племя у солеваров, принесшее тебя вчера вечером в жертву злому духу? Отдавшее на растерзание? А ты им: «Я вас освободила, живите и будьте счастливы!» Мэй скривила губы, прекрасно понимая, похоже, почему молчит ее словоохотливая подруга.
– Но если не сказать, они же… им же плохо будет! Еще кого-нибудь в жертву принесут. И вообще…
Китаянка не двинулась с места. Такой ответ скорее напугает, чем побудит к действию.
– Осторожность и справедливость говорят мне, что таких знакомств стоит избегать, а не поддерживать их, – произнесла женщина вслух то, что уже передала изгибом брови.
Но Казакова закусила удила. Как на планерке главреда, когда отстаиваешь свой материал, и не в гонорарных деньгах дело, а в принципе. И пусть сколько угодно смеется старый хмырь в свою седую бороду или выставляет ее энтузиазм дуростью, мол, эк она на танк да с сабелькой. Зато потом говоришь себе банальное про предпочтение жалеть о сделанном, чем грустить о несделанном, с чистой совестью и спишь спокойно.
– Не по-людски как-то. Если я давснов просто брошу и уйду с тобой, то я не лучше того дэва, которому солевары тоже были без надобности. Он просто хотел, чтоб они сдохли. Под руку подвернулись.
– А меня учили, что Инь и Ян в борьбе сменяют друг друга в вечности. И нет смысла вмешиваться в вечный порядок вещей. – Мэй дружелюбно улыбнулась.
– И ты не вмешивалась, вытащив меня и чуть не загубив своего дракона. Просто мимо пролетала.
– Это судьба. Я видела ее в водяном зеркале. И ты нужна мне для равновесия. Но это долго рассказывать…
– Не хочешь идти, жди здесь, раз я тебе нужна. – И Казакова, развернувшись, зашагала в сторону горы. Девушку покачивало от усталости и хотелось есть, но, как говорится, вожжа попала под хвост, и сдаваться Маша не собиралась. Молодость – максималистка. За несовременную принципиальность мама подтрунивала над дочкой: «Тебя такую замуж никто не возьмет!» – «И не надо, – огрызалась обычно Казакова, – и так проживу. Ты же прожила!»
Мэй догнала ее бесшумно и быстро. Привычная к долгим переходам, она даже не запыхалась и не повернула голову в сторону возмущенной девицы.
– Мы возьмем коней у твоих давснов – так легче путешествовать. Говорить буду я, – только и сказала она.
Казакова кипела в душе, как чайник, но хранила гордое молчание. Но где-то в глубине ее «чайника» заваривалась мысль, что хорошо идти не одной.
Когда же они подошли к озеру, покрытому солью, как снегом, солнце уже палило вовсю. Пахло дымом и какой-то едой. Конечно, у Казаковой громко заурчало в животе. Мэй сочувственно улыбнулась:
– Покормят?
– У них самих еды… – Казакова хмыкнула. – Не важно. Страшно мне что-то: как я скажу, что пятеро погибли, а я жива?
Мэй огорошила ее спокойствием:
– Значит, на пять ртов меньше. И тебя можно тоже не считать.
Такой практицизм снова покоробил Машу, но оказался очень кстати, когда пришлось объясняться с народом. Когда счет муки идет на пригоршни, количество едоков имеет значение. Мэй повела переговоры, так и не выпуская меча из рук. Это выглядело очень солидно и аргументированно.
– Два коня и запас еды на день – не большая плата за освобождение. – Голос ее звучал спокойно. – Можете идти с нами до границы солевых копей, если не верите. Проверьте сами, ступив на очищенную землю.
Все видели отблески сражений в степи. Обветренные лица давснов казались бесстрастными. Но люди не расходились, смотрели на говорящих в упор, не отрываясь.
– Два коня и запас еды – смешная цена, – согласился старейшина. – Но как докажешь, что тебе можно верить? Четверо воинов ушло в ночь, вернулась одна девица. Я прикажу сейчас – и вы обе станете подарком дэву. Сохраню своих людей. Эй! – и большой синий перстень сверкнул на пальцах руки.
Две шелковые кисти на рукояти меча Мэй дрогнули. Наверное, не одна Маша поняла значение этой дрожи. И поспешила вступить:
– Дэва больше не будет, я видела, как твой сын, вместилище злого духа, влился в поток мертвых, гнавший нас до солончаков. Молодой шаман не вернулся утром, как обычно, ведь так? – Слова ее, словно стрелы, достигли цели. Лицом отец шамана потемнел еще больше, но и бровью не повел. Молчали и остальные, но девушка спиной чувствовала, как сгущается это молчание в тучу. В черную тучу.
– А вот этим я сожгла войско черного тумана, – и Мэй молниеносно бросила в ближайший костер последний мешочек с фейерверком. Когда дым от взрыва рассеялся, каменный меч упирался в грудь старейшины. – Я действительно намерена рассказать вам, что делать, чтоб успокоить остатки тумана. И хочу просто уехать с моей новой подругой. Твой сын погиб, пытаясь спасти вас. Она тоже чуть не погибла. Ты хочешь, чтобы его жертва оказалась напрасной? К тому же мы избавим тебя от лишних ртов. Подумай, правитель.
Маша испытывала стыд и страх, обильно замешанные на усталости. Может, поэтому не злилась она на бедных солеваров, которым судьба была мучительно умирать, истаивать, как кусок соли в воде. Зато резкие слова попутчицы, ее напор и агрессия кололи слипавшиеся уже глаза Казаковой. А Мэй продолжала:
– Если заботишься о людях, то не решай за племя единолично. Мудрый правитель уважает свой народ, а не жертвует им. Останетесь здесь, не поверив мне, – умрете с голоду. Если я лгу, у границы соли малой кровью откроется правда, и возьмите мою голову, если захотите. А если я права и правитель смел и прозорлив, ваши несчастья закончатся уже сегодня.
Что убедило старейшину: каменный меч ли у горла или словесные аргументы, но не меняя выражения лица, старик сказал ритуальную фразу.
– Будьте моими гостями до полудня, – проскрипел старейшина. И возвысил голос, чтоб слышали все вокруг. – Никто из нашего стойбища не тронет гостей и пальцем. А в полдень все, кто захочет, пойдут с вами и со мной до границы солончаков. Там откроется правда. Мать Цаган вас примет.
Мэй поклонилась и закинула меч на плечо. И все разошлись молча, только самые маленькие дети оглядывались на гостей. Не нормальное это было молчание. Тяжелое, как соль, такое же жгучее. Дорогу в белую юрту Маша запомнила, пришла туда «на автомате». И тут же отрубилась, прислонившись к нагретой солнцем стене.
Пара часов сна не столько вернут силы телу, сколько поставят на место мозги. Вот пригрело тебе щеку, напекло голову, и ты просыпаешься, потягиваясь, морщишь нос, еще не открывая глаз. Протягиваешь руку, стараясь нащупать походную сумку с косметичкой – там должны быть зеркальце и салфетки. А рука наталкивается только на щепки и какие-то камешки. И вот тогда ты уже жмуришься сильнее, понимая, что не проснуться тебе в командировочной гостинице и не в казенном кресле ты заснула. Память подсовывает фантасмагоричные образы, которые видела вчера в ночной степи, остается только набраться смелости и признать: это случилось. Жизнь изменилась так резко, что вряд ли станет прежней. Пусть даже удастся вернуться назад, в тот мир, где есть кино, ты уже навсегда – хоббит, ходивший туда и обратно.
Что-то просвистело у лица. И тут Казакова наконец открыла глаза. Юрта. Соленая степь. Солнце почти в зените. Старая женщина в белом сидит рядом с ней, на земле. Топча собственную тень, прямо перед ними танцует Мэй. Двигаясь плавно, словно под музыку, слышимую только ей одной, она играет мечом, выписывая затейливые фигуры. Меч то резко рассекает воздух, то описывает сложные фигуры. Две шелковые кисти, короткая и длинная, летают вокруг женских запястий, каждая играет собственную партию, но никто не мешает друг другу. Нельзя не залюбоваться.
– Ты проснулась? – не поворачиваясь, спрашивает женщина. Даже говоря, она не прерывает танца. – Готова идти на запад?
Меч сделал последнюю сложную дугу и замер наконец в руках владелицы. Та обернулась и сдернула с глаз белую повязку. Спокойно и чинно Мэй подошла к девушке. Тут Казакова заметила возле своих ног несколько наконечников стрел. Мать Цаган испарилась тут же, как будто и не было. Мэй тоже посмотрела на воинственные находки.
– Пальцем никто и не пытался нас тронуть, верно? – женщина с мечом и не скрывала иронии.
– Завтракать я, пожалуй, тоже не буду, – сказала Маша. – Хотя очень хочется. Давай на дорогу еду тоже брать не будем?
– Мудро. – Мэй слегка кивнула.
Маша украдкой посмотрела на меч. На его холодной белой поверхности ясно виднелись вмятины и царапины. Мэй поймала ее взгляд и кивнула понимающе. А дальше у Казаковой перехватило дыхание: прямо на глазах клинок чуть изменил цвет, став зеленовато-белым, и раны, по-другому не назовешь, стали уменьшаться в размерах. Они заживали, затягивались, исчезали, как ссадины на коже.
Мэй сама заговорила:
– Я не привыкла ничего рассказывать, но, удивительно, тебе – хочется. Наверное, это твой дар – вызывать на откровенность?
– Профессиональное. Я же журналист. Репортер, точнее, – улыбнулась девушка.
Но уже сама она не была уверена, что дело только в располагающей улыбке. В мире, где за тобой гонятся умертвия, летают драконы, а меч сам залечивает раны, можно и в себе открыть много необычного. Хоть какой-то бонус!
Женщина так и не выпустила меч из рук. Он словно сам рванулся вверх, и тут же на траву упала короткая степная стрела. Каменная плоть меча прервала ее звонкий полет. Комментариев не требовалось.
– А для сильнейшего эффекта я завязала себе глаза, – просто добавила Мэй. – Нефритовый меч справедливости нужно только не выпускать из рук.
– Боевой трофей или наследство? – Такое прекрасное оружие не могло не восхищать любого, кто его видел.
– Куплен ценою блаженства. – Мэй только сначала говорила короткими фразами…

Глава 5

Во дворце было на что посмотреть и чем заняться. А еще совершенно не хотелось есть, спать, пить, не чувствовалась усталость и время тоже не угадывалось. Завернутый в облака, дворец не нуждался в солнечном свете и не пропускал его. День и ночь остались за пределами его резных перил. Первое время Мэй подходила к ним, чтоб взглянуть вниз, по привычке стараясь узнать, утро или ночь снаружи. Туман тут же рассеивался, и с высоты женщине, или теперь уже фее, открывался вид на реку и бамбуковую рощу. Время от времени по воде проплывали рисовые колобки. Внешне мало что менялось, и Мэй все реже высовывалась, предпочитая любоваться узорными сводами, резьбой и орнаментами дворца. А он, словно чувствуя интерес новой жительницы, открывался перед ней все более удивительно.
Сколько залов и галерей обошла Мэй, она и не считала. На нижних этажах, с которых она начала путешествие, комнаты – многочисленные, богато украшенные, полные всевозможных и невероятных вещей, знакомых и очень желанных с детства. Здесь стены ломились от яств и посуды с напитками, красивая одежда лежала в изящных сундуках, мебель стояла мягкая и уютная. Наверное, очень много времени ушло у новой хозяйки, чтоб наиграться со всеми этими вожделенными когда-то предметами. Ибо то и дело она находила в ворохе незнакомых предметов то, что когда-то жаждала: бумажного змея соседского мальчика, лаковые туфли учительницы или бриллиантовые серьги одной из многочисленных туристок. И всегда за новой дверью были новые вещи, и не было им числа, как и предела радости от обладания всем богатством мира или миров когда-то нищей полуголодной девчушки-сиротки. Сорокалетняя видавшая виды женщина почувствовала себя снова ребенком. И ребенок этот был счастлив и ненасытен.
Пусть даже очередная утеха на поверку оказывалась слишком яркой и совсем не прочной, пусть только на пару минут и радовала, но ведь впереди ожидали новые, другие. Нет смысла долго сокрушаться.
Когда очередная бесчисленная игрушка надоедала, то, сброшенная на пол, она тут же теряла краски, ветшала и обращалась в пыль прямо на глазах. Затем легкий ветер подхватывал щепоть праха и уносил куда-то прочь, развеивал в колыхнувшемся воздухе.
Если не давать ребенку ничего, он станет жадным, если обеспечивать всем – сойдет с ума от отсутствия желаний. Вот и Мэй стало казаться, что за спиной ее что-то происходит. Словно двигается кто-то огромный, сильный и злой. Прячется в тенях и колыхании воздуха. Подбирает надоевшие забавы и подбирается к ней самой. Она даже специально кидала вещи на пол и резко оборачивалась, чтоб увидеть свой страх.
Получилось лишь однажды, но впечатлений хватило надолго.
В одной из бесчисленных комнат Мэй нашла большое зеркало в великолепной резной каменной раме. Ничего необычного в нем не было, но именно такие ставятся в дорогих отелях, как символ строгой роскоши и красоты. Мэй залюбовалась тонкой работой резчика, а потом, как все женщины мира, оглядела себя. И отражение ей не понравилось. Она даже сначала не узнала себя: из глубины стекла смотрела хорошо одетая, упитанная и увешанная украшениями веселая слабоумная девочка лет четырнадцати. А за спиной ее медленно вращалось огромное, до самой крыши, колесо из человеческих частей. Руки и ноги были в нем спицами, в центре же сиял большой круглый глаз.
Колесо прокручивалось на месте, руки-ноги, шевелясь постоянно, цеплялись за воздух и подтягивали к себе рассыпающиеся в прах вещи, перемалывали их и тянули новые. И мало-помалу страшилище приближалось к женщине.
От ужаса Мэй выронила золотой гребень, которым расчесывалась минуту назад, и он тут же рассыпался в прах и ушел на корм чудовищу. Никогда еще Мэй не ужасалась настолько. Увидеть сансару оказалось куда более страшно, чем просто знать о ее принципах. Детское счастье суетных вещей не стоило перемолотых в пыль сил и желаний.
– Не хочу! Я не хочу! – закричала женщина. И крик ее разбил отражение в зеркале. Образ недалекого слабоумного ребенка рассыпался кусками и исчез. В новом отражении она узнала себя привычную.
Мэй бросилась прочь от колеса перерождений, а то же со звуком, похожим на хруст сухих листьев, последовало за ней. Пробежав через галерею, женщина обернулась, но не увидела ничего за спиной. Только привычное уже колебание воздуха. Зато хруст, хруст перемалываемых листьев, а может, сыплющегося песка слышала отчетливо. И он нарастал, приближался. Круг истории, колесо перерождений, жернова суеты – многорукий монстр был здесь. И приближался.
Ни двери, ни стены не остановят его, ибо как таран пройдет оно. Да, Мэй видела приближение колеса – стены на его пути покрывались мелкой сеткой трещин и пылью, выцветали краски и осыпались маленькие куски росписей. А после все серело и превращалось в пыль, несомую ветром. Из этого же праха потом возникали вещи, и так без конца.
Очень, очень отчетливо новая фея поняла, что не хочет терять себя здесь, развоплощаться, а после быть склеенной заново для следующего развоплощения. И со всех ног Мэй кинулась к выходу, на внешнюю галерею дворца.
Колесо набирало скорость, судя по нарастающему шепоту песка.
Мэй на ходу подобрала так вовремя попавшийся шелковый шарф. Да, такой она и хотела сейчас – законы исполнения желаний все еще работали на нижнем уровне волшебного дворца.
Густым туманом встретил ее внешний мир. Сырой воздух резанул привыкшие к неге легкие, но решительности не убавил. Мэй бросилась к ближайшей колонне, влезла на перила, перекинула ткань через «ствол» и крепко намотала концы шарфа на руки. Еще шаг, и она летит вниз, поддерживаемая двумя полосами ткани. А серая сетка времени уже добралась до места, где только что стояла Мэй. Щупальца ветхости, как паутина, затянули балюстраду и подобно спруту ощупывали пространство вокруг.
Локон волос ударил Мэй в лицо. Она зажмурилась, и в тот же момент шарф из волшебного дворца лопнул у нее в руках.
– Ааааааааааааа! – Мэй кричала не разжимая глаз, зная, что удар будет через мгновение. Но упала она не на земную твердь.
Ее встретили пуховые объятия. Удара не было совсем. Земля словно превратилась в миллионы пушинок. Мгновение Мэй казалось, что она летит в плотном снегопаде. Но вот тело ее потеряло скорость, и женщина почувствовала себя барахтающейся в пуховой подушке. Когда же она осмелилась открыть глаза, то обнаружила, что находится все в том же дворце, стоящей по пояс в белом пуху. И шорох сыплющегося песка опять звучал по нарастающей. В углу комнаты снежно-белый пух уже начинал отдавать желтизной и проседать.
И тогда Мэй помчалась прочь. Она что есть духу бежала по изукрашенным прекрасным залам, и уже ничто не радовало, не отвлекало ее. Женщина бежала очень долго. Волшебством чертога у нее не сбивалось дыхание, не заканчивались силы, но хруст, страшный хруст не отставал. Он даже стал слышен отовсюду, со всех сторон сразу. И не один зал промчалась Мэй, пока поняла – она внутри! Она в колесе уже! Ее настигли! И тут она остановилась, осененная простой, самой очевидной, а потому невероятной мыслью.
– Лестницу вверх! – громко сказала она в пространство. Женщина едва успела отскочить: стена из серого гранита разрезала чертог, уходя сквозь потолок вверх. И тут же каменные выбоины-ступени появились у ног Мэй. Путь по этим сияющим ступеням оказался совсем не легким. Пришлось карабкаться по отвесной стене, путаясь в шелках одеяния. Оно с каждой ступенькой становилось тяжелее, тянуло вниз. Наконец одежда начала трещать по швам и облезать лоскутьями. Как сгоревшая на солнце кожа.
«Я была здесь счастлива! Имела все, что только могла пожелать! И никто мне не был нужен. И я никому. Зачем я бегу? Что я делаю?» – подумала Мэй, когда с легким хрустом лопнуло ожерелье на шее. Черный жемчуг, золотая нить… Словно капли крови, полетели жемчужины вниз. Женщина проводила их взглядом и увидела: многорукое колесо хватало ее за полы развевающихся одежд, оно срывало ткань и магической силой тянуло вниз драгоценности. Тысячами пальцев тянулось оно к волосам, готовое сорвать, утащить, вернуть, перемолоть и возродить. Перемолоть и возродить, и так снова, снова, снова… До тех пор, пока не смиришься, не привыкнешь, не обретешь блаженный покой и не обесценятся в этих жерновах прекрасные вещи, метания, сомнения, память, боль, невзгоды и радости бытия.
Вот тогда колесо сделает последний поворот, и не станет того же шлака, из которого снова воссоздаешься. Блаженная пустота звала Мэй, тепло материнской груди исходило от чудовищного колеса, и уже осыпались гранитные выбоины под женскими пальцами. Надо только разжать их и…
И тут сверху на новую фею упал желтый свет. Два золотых светоча засияли над головой Мэй, и мгновенно ощутила она внутри слова. Они придали ей сил и заглушили шепот песков сансары. Два слова: «Не одинока».
Стена закончилась так же внезапно, как и появилась. Мэй оказалась на втором ярусе дворца. Аскетичный, практически пустой, невероятно огромный зал, в центре – пруд, заросший удивительно мелкими лотосами. В центре водоема – остров. А вокруг согласно звенели тысячи колокольчиков, сливаясь в мелодию, которой не было конца, и не нарушала она внутреннего покоя. Колокольчики висели прямо в воздухе, как застывшие снежинки. Один из них Мэй сорвала, как цветок, и он тут же браслетом обвился на ее запястье. Покой, дарованный им, разлился по всему сознанию. Мэй шла по залу и касалась колокольчиков пальцами. Каждый издавал свою ноту, и она отзывалась в сознании Мэй каким-то новым образом, новым знанием. Когда же, увлеченная новым занятием – танцем с колокольчиками, женщина незаметно дошла до воды, то была словно ваза, наполненная знаниями, как жемчугом. Понятен становился мир вокруг и устройство дворца. Знаки и символы, образы и аллюзии, волшебные предметы и их значения – знания сами укладывались в стройную систему, которая пополнялась от прикосновения к любому парящему колокольчику. И то, что лотосы – чьи-то жизни, и то, что мир – цветное отражение привычного, реального, как сон ребенка или вера в чудо, и то, что остров – место полного блаженства и безопасности. И очень вовремя узнала она об этом убежище водяных лотосов!
Из угла зала, снизу, откуда Мэй сама только что выбралась, напуганная, истерзанная и измученная, по той же самой гранитной стене влезла, цепляясь своими многочисленными пальцами, пугающая сансара. Колесо может катиться вверх, если есть чем цепляться. Перемолотые жизни с их чаяниями и желаниями выбраться, с пусть и ничтожной по отдельности в каждом, но все же реальной тягой к знаниям давали сил этим мельничным жерновам из костей выбраться на новый уровень, вверх. За той, кому уже давно следовало сгинуть в бессмыслице обоих миров.
Хруст и шепот песка заглушали голоса колокольцев: абстрактные знания не стоят ничего, если некому ими воспользоваться, смелого, чтоб их применить. Мэй что есть духу бросилась к спасительной беседке. Хрупкие лотосы чьих-то жизней лопались под ее ногами. Шевелящееся колесо судеб, становившееся все больше и больше с каждой перемолотой жизнью, с хлюпаньем последовало за ней.
Мэй слышала, как вырванные цветы издают вздохи – где-то там, внизу, замирает дыхание у их хозяев. Но холодное спокойствие, дарованное браслетом на левом запястье, не оставляло ее. Стоит добраться до острова в центре – и навсегда исчезнешь для сансары, только не сходи с него.
Мэй добралась. Остров оказался таким маленьким, что на нем можно было только сидеть в позе лотоса. Созерцать, как вокруг тебя с завываниями из угла в угол катается многорукое колесо, как потерявший тебя из виду глаз в центре мечется, силясь найти. Как трещат и рвутся под чудищем стонущие цветы. Сансара увеличивается, растет и заполняет собой уже почти весь зал. Жиреет на перемолотых душах, ее вращения замедляются, и вот она уже похожа на колесо обозрения в парке Харбина. Но так и не видит недреманное око в его центре острова блаженства. Затем колесо падает плашмя и продолжает вращаться, все загребая и загребая измятые лотосы. Огромное, огромное колесо. Не скоро еще вновь родится маленький цветок, попавший в этот гигантский жернов.
– Я спаслась! – смеется Мэй. Но тут же замирает: – И это называется спасение? Быть вне круга вечных перерождений, исчезнуть и… все?
Волны, поднятые на глади озера от чудовищных движений, вынесли к ногам женщины несколько искромсанных листьев. И Мэй стало стыдно. Может, это результат просветления от сотен звеневших колокольчиков знаний, но ей стало безумно жалко тех, чьи жизни она оборвала, стремясь к вот этому победному концу.
– Несправедливо! – только и вымолвила она. – Нельзя же думать только о себе, ведь я же… не одинока! И никто не может быть счастлив в одиночестве – все это самообман! Жестокий самообман!
И тут же два желтых глаза появились в воздухе. Два глаза с четырьмя зрачками каждый. В сиянии их появился великолепный каменный меч.
Прямой, тонкий, не длинный, чуть больше метра на вид, похожий на привычный с детства цзянь, тот, тем не менее, словно испускал силу, льющуюся прямо из его матово-белого лезвия. Прямо над глазом сансары висел этот могучий клинок, и Мэй уже не могла отвести от него взгляд.
Мощный голос зазвучал у нее в голове:
– Голос крови другой расы не дает тебе раствориться, Мэй. Покой и блаженство здесь тебя тоже утомили. Тебе недостаточно просто стать ничем, и лотос на глади воды тебя не прельщает. Посмотри в себя и скажи, каков твой самый большой страх, самое большое желание твоей жизни.
Все, что когда-либо видела Мэй в своей жизни, пронеслось перед ее глазами.
– Справедливости, – неожиданно для себя сказала она. – И защиты я всегда искала. Как могла, – со стыдом добавила она, – потому что часто мои попытки были не справедливостью, а местью.
Лгать этим желтым многозрачковым глазам она не могла и не хотела. Как вода, стекли с нее привычные манеры хитрить, говорить и думать на полхода вперед и таиться в ожидании подвоха. Весь впитанный с младенчества мир стал контрастным, четким. Не утратили своей сложности его части, но туман, придающий черному и белому сто оттенков серого, исчез. И собственные слова, мысли и мотивы тоже утратили обаяние, которое люди придумывают для собственной важности.
Но даже сейчас, под взором всепроникающих иных глаз могучего существа, которое Мэй и представить себе не могла, женщина не отреклась бы от той цепи поступков и мыслей, что привели ее в этот зал мудрости.
– Отделить одно от другого, месть от справедливости – пройти по лезвию меча. И то и другое приносит боль, и то и другое опасно, а страшней всего – поменять их местами. Высшая мудрость нужна, и смелость, и кровь, не отравленная ядом Хаоса.
– Великий, – Мэй не стала ждать, – я не знаю, кто ты, но чувствую, что это твое звание. Ты же не зря показал мне этот меч. Кровь в моих жилах обычная, красная, но и о ней заговорил ты не впустую, очевидно. Не смею притворяться перед твоим взором и потому жду продолжения.
– Дерзкая, как родная бабка. – Желтые глаза чуть уменьшились в прищуре. – Смешанная кровь – свежая кровь. И пусть не открыто мне до конца, каким будет исход битвы, но интересен он в любом случае. Дерзкая внучка уставшей Хранительницы, дочь выбравшего Хаос, сирота, живущая в неведении на стыке света и тьмы, Нефритовый меч справедливости перед тобой, бери, если сможешь достать!
Холодный зеленый свет потек от рукояти меча к лезвию. Покалывание в ладонях ощутила Мэй. Клинок звал ее. Колесо судеб ускорило свой недобрый бег. Его страшные спицы превратились в сияющие металлом серпы и косы. И очень отчетливо Мэй осознала, что в принципе может и не делать ничего. Впереди у нее целая вечность, и когда-либо найдется способ покинуть маленький остров блаженства. И цепь перерождений не так уж плоха, раз однажды все же родишься заново. И усилий прилагать особенно не надо. И покой сопровождает тебя, если не пускать высокие материи в себя.
Но что есть силы оттолкнулась женщина от маленького островка безопасности и прыгнула вверх, взметнув руки. Прохладная каменная рукоять легла в ладонь. Мэй ухватилась за нее и качнулась вперед, как маятник, изменив направление полета. Ее единственной целью теперь стало – приземлиться не на лезвия.
Но извлечь меч, висящий в воздухе, оказалось слишком легко, и вместо длинного прыжка к гранитной стене-лестнице у Мэй получилось крутое пике. Зажав каменное оружие в ладонях, она рухнула прямо в центр страшного колеса. Изумленный широко распахнутый глаз раскрылся под ней, как колодец.
Мэй приземлилась во внутреннем дворе небольшого дворца. Узкие полотнища флагов, безвольно свисавшие доселе, взметнулись вверх, когда ее ноги коснулись земли. Твердой, вымощенной тесаным камнем, реальной земли. И меч тоже вполне реально дернул руку вниз, показывая свой вес. Не обычный легкий цзянь, а его благородный предок из драгоценного камня, весомого, как истинное имя, казалось, сам держался за ладонь Мэй.
А в нее уже уперлись четыре острия – боевые пики охранников. Мэй успела увидеть и вжавшуюся в стену фигуру седого правителя в желтых одеждах. Двое из стражи прикрыли хозяина собой. Чуть дальше замерли, прикрывшись широкими рукавами одежд, несколько женщин. Самым благоразумным было в такой ситуации не делать резких движений.
Первым заговорил один из телохранителей:
– Кто ты, как попала сюда и зачем? Отвечай!
«Разумеется, не каждый день им во двор падают вооруженные женщины», – подумала Мэй. Что отвечать, она, по правде, и сама не знала.
– Мэй, господин. Меня зовут Мэй, и я держу в руках нефритовый меч справедливости. Он привел меня в ваш дворец. – Всегда удобно не оставаться крайней, осторожность не помешает.
– Как смеешь ты подозревать мандарина земель хуася в несправедливости?! – вскипел, как и положено придворному, заговоривший. – Смерть дерзкой!
И взмах руки уже должен был оборвать жизнь странной женщины в лохмотьях, но она с удивительной ловкостью подсела под круговой удар алебардами и молниеносно нанесла несколько ударов по ногам охранников. Тяжелый каменный меч ударял по голеням солдат, пробивая их нехитрые щитки-обмотки. В низкой стойке мастера Мэй сделала выпад – и вот уже с перебитой костью лежит один. Уклонение, удар плашмя – хрустнули связки другого, и тут же с разворота женщина ударила третьего, находящегося за спиной. Он неловко ткнул непомерно резвую нищенку в спину, она в ответ, не глядя, как в танце, развернулась и плоской частью клинка отклонила древко, рубанув руку держащего. Четвертый воин сам бросил алебарду и тут же получил в лоб рукоятью меча – за трусость.
Схватка длилась не дольше десяти секунд, но наблюдателям показалось, что женщина сама удивлена легкости, с какой пали обученные воины. Знали бы они, чему Мэй действительно удивилась! Меч рубил сам, он, не хозяйка, а оружие вело рукой в бою. Когда четвертая пика со звоном упала на мощеный двор, Мэй решилась признать, что меч ведет ее в битве.
– Лучники! – крикнул мандарин скрипучим тонким голосом и пустился бежать по галерее.
С крыш на Мэй обрушился ливень стрел. Буквально туча. Своей массой они закрыли солнце, и в тени стоять стало прохладно. И вот тогда она поняла, как хорошо, что от нее не зависит мастерство боя. «Бежать!» – приняла она единственно правильное решение.
А каменный меч, ставший невесомым, легким, завращался с невероятной скоростью. Он практически исчез, став скорее молнией, серебристыми лопастями, чем привычным оружием. Мэй же, ведомая им, бежала и делала невероятные прыжки, продвигаясь за убегающим правителем, пока меч перерубал одним взмахом десятки летящих стрел. За спиной женщины оставался коридор, где подобно ковру между стенами лежали сломанные стрелы между не попавшими в резвую цель.
Когда же Мэй влетела в здание, за ее спиной захлопнулись тяжелые двери, и полная темнота охватила воительницу. Она резко отскочила в сторону, чтобы сбить с толку возможных стрелков. И точно, холодная сталь кунаи отрезала локон черных волос. Голос из тьмы, старчески скрипучий, воззвал:
– Зачем ты пришла?
Он шел сразу со всех сторон, и невозможно было определить, куда двигаться.
– Нельзя изменить то, что сделано, глупая женщина, – опять разнеслось под темными сводами. – Власть имеющий стоит выше толпы и вынужден принимать жестокие решения.
«Это ловушка! – поняла Мэй. – Отзовись я – и стану легкой мишенью! Он специально вызывает меня на разговор».
– Стабильность власти – стабильность жизни простых людей. Самое большое проклятие – жизнь в эпоху смены власти.
«Он даже не помнит, что совершил! – с холодным спокойствием отметила Мэй. – Похоже, я не первая, кто приходит сводить счеты». Это осознание – как плевок в душу. Сколько же всего произошло с человеком, если он не помнит даже, что по его приказу тысячи младенцев расстались с жизнью, а еще где-то изощренно мучаются оставшиеся в живых?! Что сделал он еще, прикрываясь золотым халатом власти?
Меч потеплел в руках, и Мэй испугалась, что он сейчас начнет светиться, обнаружив ее местоположение. Но нет, только тепло шло из его рукояти. А затем с силой рукоять пошла вперед-вбок, и воительница подчинилась движению. И вовремя! Плиты в полу опрокинулись вниз, открыв яму с кольями. Голубые шары на стенах ловушки освещали смертоносные шипы, делая их похожими на зубы чудовища. Мэй вжалась в стену, замерев на краю обрыва, и уже не выпускала путеводный клинок. Ей не понадобилось больше аргументов, чтобы решиться послушно следовать туда, куда он направляет.
Синеватый свет ямы выдал врагам Мэй, и десяток копий полетело в ее сторону. Но их полет прервал взмах нефрита. И тут же, повинуясь мечу, воительница стала прорубать стену комнаты. Нет, клинок не резал ее как масло, и то и дело хозяйке приходилось «танцевать» с ним, уклоняясь от новой порции летящих лезвий. Нефритовое оружие точно указывало, куда ударить, и женщине оставалось только прилагать усилия. Привычная к определенной физической работе, она тем не менее не была очень сильной. Но просмоленное дерево поддавалось, и спрятанный в стене выход внезапно открылся.
Два десятка дворцовых воинов преградили Мэй путь. Длиннобородый старик-мандарин сидел на возвышении в конце зала. Он, похоже, хотел видеть, чем закончится дерзкая вылазка.
Мэй же в каком-то мистическом спокойствии осознавала: нужно просто слушаться меча. И вот уже трое из нападавших лежат, зажав кровоточащие раны. В прыжке, устремляясь вперед, Мэй разрубает доспехи еще двоих. А дальше клинок сам вытанцовывает блестящие петли вокруг кисти дамы. Свист рассекаемого воздуха, холодный блеск летающего клинка, и стонут еще пятеро раненых.
– Дама с мечом, возродилась та, что стоит сотни воинов, – расслышала Мэй шепот. И десяток мечей, направленных в ее сторону, уже чуть дрожали, ослабленные сомнением.
И нефритовый клинок, замерший было в руке, вновь взлетел с разящей яростью. Колющий удар, легкий поворот кистью, каменный меч словно прилип к трем вражеским лезвиям. Временами «дама с мечом» едва успевала удержать своего разящего поводыря. Вот и сейчас, когда он завращался в ладони, выкручивая оружие соперников, Мэй сама чуть не вывихнула кисть с непривычки. А затем, когда семеро оставшихся в замешательстве остановились, выжидая, воительница сама, забыв о канонах элегантного боя, эффектно взмахнула оружием над головой, раскрутив меч, как саблю, и ударив лезвием плашмя по голове ближайшего стражника. Шестеро отпрыгнули от неожиданности: сабельный прием в руках дамы с мечом – что еще ожидать? И в долю секунды Мэй оттолкнулась от оглушенного ударом тела, взмыв вверх в огромном прыжке с переворотом, перемахнула через обескураженный заслон и оказалась в трех метрах от своей цели.
Удар и прыжок Мэй решила сделать сама. Но меч, оценивший ее замысел, придал ей силы и мастерства. Тут вперед выступили две прекрасные девушки с веерами. Посланницы оказались совершенно одинаковыми на вид. Раскрыв свои большие белые веера, девушки поигрывали ими, прикрывая лица.
– Воительница, – с поклоном заговорила одна, – ты, верно, восстала из снов, легенд и песен великого прошлого.
– Мастерство твое непревзойденно, и, как верно сказала ты сама тысячу лет назад, постигший добродетели один будет стоить сотни воинов, – продолжила вторая.
Мэй и меч замерли в оборонной позиции. Очень кстати: очень хотелось отдышаться немного.
– Наш господин восхищен твоей смелостью и искусством воина.
– Он не знает, чем вызвал твое появление, но приглашает сменить гнев на милость и стать почетной гостьей.
Белые веера нежно трепетали. Учтивая речь и мелодичные голоса посланниц убаюкивали. Мэй ясно ощутила, что хочет уже отдохнуть, поспать, на время отложить бой, подождать с кровопролитием.
Дамы с веерами продолжали сладкие речи. И словно слабели пальцы, держащие рукоять меча справедливости. Каменная гарда становилась все тяжелее. Устремленный к небу клинок стал клониться к земле, и вытянутые в линию кисть и плечо воительницы, готовые к удару или обороне, все больше провисали, ослабевая.
«Зачем мне все это?» – вопрос-предатель уже зародился в подсознании Мэй, впадавшей в сонную истому. Дамы с веерами подходили все ближе, и поднимаемый ими ветер уже развевал волосы Мэй. «Колдовство!» – осознала она, все еще в полусознательном состоянии. Но новый порыв волшебного ветра успокоил ее. Мэй закрыла глаза от усталости, ощутив, сколько же сил ушло у нее, чтоб добраться до вот этой красной лестницы дворца, и лезвие клинка коснулось земли.
Говорящие подходили все ближе. Движение вееров не прекращалось ни на мгновение. И вот вдруг из белых трепещущих складок ткани выпорхнули две нежно-голубые бабочки. Их ярко-черные спинки и усики резко выделялись на фоне пастельных крыльев. Создавая новые вихри волшебного ветра, бабочки устремились к Мэй, а их создательницы, словно в хороводе, обходили засыпающую воительницу. Мэй подняла голову и следила за полетом живых цветов. Таким красивым, таким безмятежным. Серебристая пыльца с крыльев осыпалась ей на лицо. «Я – мотылек!» – осознала Мэй, и невыносимо тяжелым становился меч в правой руке. Только он и держал у земли. Желание разжать пальцы и освободить руки для полета раздувало, распирало, жгло. «Долой его!» – решилась Мэй.
Медленно, очень медленно нефритовый меч справедливости падал на землю. Шелковые кисти, как руки тонущего, тянулись к запястью воительницы. Но та не видела, не внимала.
Ведь сверху на нее падало облако волшебной пыльцы. А в нем голубые мотыльки пикировали к зачарованной. И чем дальше от женских пальцев был эфес, тем больше становились бабочки. Они росли с невероятной скоростью, и вот уже не прелестные насекомые летели к Мэй, а гигантские пучеглазые чудовища со свистом кидали в нее боевые кнуты, растущие прямо из страшных морд. Двенадцать железных плетей звякнули почти одновременно. И когтистые лапы-крюки уже сгибались, вожделея добычу. Детский смех расслышала Мэй, и он вывел ее из оцепенения.
Она резко обернулась: одинаковые женщины с веерами смеялись за ее спиной, прикрыв лица. К оробевшей было дворцовой страже подходила подмога. Собрав последние усилия воли, Мэй успела подхватить меч. «Прости», – только и вымолвила женщина. Он задрожал в ладони сначала, а потом снова придал сил. Причудливые, но смертоносные круги описало лезвие над головой Мэй, и вот уже летающие чудовища капают черной кровью.
Их отрубленные конечности падают, снова сжимаясь до размеров лепестка. Двоих одолела Мэй, третий в панике бросился на создательницу. Железный хобот пронзил ее веер и отбросил в сторону. Голая черепная кость с торчащими зубами нетопыря скрывалась под трепещущим шелком. Два усика-кнута обвились вокруг шеи колдуньи, задушив. Не дав даже взвизгнуть. И без того ужасное лицо ее посинело, глаза вылезли из орбит, она упала на колени, силясь ослабить хватку чудища руками. Мотылек-монстр же сам бился в страхе, кромсая жертву стальными когтями. Нефритовый меч Мэй очертил дугу и пронзил сердце твари ударом милосердия. Клинок прошил насквозь насекомое и остановился в груди придворной ведьмы. Оба мертвыми упали на землю. Их черная кровь разлилась дымящейся лужей, отделив Мэй от подступающих стражников. Те не рискнули вступить в проклятую жидкость.
– Сестра! – вторая колдунья уже не смеялась. Горе и злость придали ей сил. Она сложила веер, уже не пряча уродливого лица. Белый шелк опахала коснулся черной крови на земле и пропитался почти до основания. Неуловимым движением веера колдунья выбросила в Мэй горсть стальных заостренных стержней – «темных судей». И снова. И снова. Каждый из стержней сочился ядом.
Мэй, вращая мечом и уклоняясь, тем не менее вынуждена была отступать под натиском волшебной ярости. Благо путь отступления вел по дворцовой лестнице, на вершине которой восседал мандарин. Краем глаза Мэй углядела, что он уже не так невозмутим. Беснующаяся же ведьма не видела ничего, кроме своего врага. И Мэй встала на одну линию с хозяином дворца. То и дело оглядываясь на него, она взбегала по ступенькам, рассчитывая, что ядовитые жала попадут в злодея и «пауки в банке съедят друг друга». Или что злодейка очнется, побоявшись причинить вред хозяину. Но тут на Мэй налетела четвертая, последняя бабочка-убийца.
Инстинктивно воительница выбросила лезвие вверх-вперед, и монстр обвил нефритовый клинок своими щупальцами. Оружие почти скрылось в зубастой пасти. Мэй что есть силы рванула меч на себя, притягивая страшилище вниз. В тот же миг ведьма выпустила еще один залп. Огромные нежные крылья монстра скрыли Мэй от стаи ядовитых дротиков, и вся отрава досталась твари. Мотылек-убийца с шипением осыпался на порванный шелк рукавов, как рушится песочная горка. Лишь черным пеплом испачкал. Меч резко освободился, и Мэй шлепнулась, потеряв равновесие. Позорное падение спасло ее – бешеная колдунья последний раз взмахнула веером и упала без сил в лужу черной крови. Две проклятые сестры снова воссоединились. Уже в смерти. Посланные дротики просвистели над головой воительницы. Визгливый вскрик за спиной заставил обернуться. Один из ядовитых стержней достался мандарину.
Старик мгновенно утратил свое высокомерие. Из его левой лопатки торчал короткий черный стержень. Похоже, правитель попытался бежать, но не успел. Раненое плечо кровоточило, обильно пачкая длинные полы одежд, но даже невооруженным глазом было видно, как под действием яда расползаются ткани и сама плоть. С каждым мгновением рана увеличивалась и чернела. Рука старика безвольно повисла, но не только в руку проникла отрава. Кожа мандарина начала синеть, дыхание стало прерывистым, и он уже не делал попыток бежать.
Повинуясь порыву, Мэй в один прыжок добралась до правителя, опередив дворцовых охранников. Страх, едва прикрытый приличиями страх увидела она в глазах умирающего. Даже если веришь в перерождения, уходить из жизни нелегко. А старый правитель, похоже, боялся еще и неопределенности. Нефритовый меч в руках грозной незнакомки или черная отрава из дротика прислужницы, что убьет его? Но гордость и сейчас не дает ему отвести глаза, зажмуриться.
– Перед смертью я хочу узнать, для чего ты пришла. – И сейчас он выторговывает себе мгновения жизни. Яд прикормленных гадин убивает медленнее, чем меч незнакомца. – Чем я прогневил госпожу меча?
– Я могу тебя исцелить. – Вот этого мандарин не ожидал. На миг он стал похож на тех старых младенцев, оставленных в живых в заколдованной деревне. – Но справедливо, что ты умираешь от выстрела в спину. Тебя настигла справедливость и без нефритового меча.
Мэй не убирала меч от впалой груди мандарина лишь из чувства самосохранения. Она – мишень, нет сомнений, сама сделала бы так же.
Старик шарил рукой в воздухе, силясь найти опору, вернуть равновесие, сохранить лицо даже сейчас, когда мир как никогда ранее становился призрачным. Мэй поклялась бы, что дряхлый правитель сейчас слышит скрип колеса перерождений. И он взмолился:
– Госпожа, взываю к милосердию! Ведь к этой добродетели должен стремиться благородный человек!
Мэй передернуло. Пришлось вздохнуть еще раз, чтоб не скрипеть зубами, как в тайваньских фильмах, и произнести спокойно:
– Но без справедливости благородному человеку не стоит и рождаться.
Старик морщился, пафос фразы Лао-цзы или яд повергал его в корчи, Мэй не знала, но смотреть на эту судорожную кончину ей не нравилось. Старый человек в одеждах правителя слишком напоминал своих жертв. И жалость зашевелилась в сердце женщины:
– Ты долго жил, правитель. Скажи, не приходят ли призраки мертвых детей в твои покои? – Мэй решила не давать места двойственным чувствам. – Стоили ли дни твоей жизни их дней?
– Я спасал свою страну от эпохи перемен, – уже хрипел старец. – Стабильность – залог покоя и процветания. Приходится принимать жесткие решения во имя…
– Замолчи! – Мэй не выдержала. – Перед лицом вечности не лги хотя бы себе! Ведь все в этой стране знают о предсказании! Ты умрешь от руки не первого ребенка в семье. Я – рожденная четвертой! И у меня не было детства из-за таких, как…
Трупные пятна уже пошли по лицу мандарина. Раненая рука ссохлась до кости. Кровавые слезы текли по щекам старика.
– Исправить уже ничего нельзя, – прохрипел он. – Если буду помнить свою прошлую жизнь в новой, то…
Жизнь покинула властелина. И тут же свист тысячи стрел пронзил воздух. Но не меч преградил им путь в этот раз. С ревом, подобным шуму тысячи волн, на землю опустился Лунь. И стрелы запутались в его гриве.
Мэй вскочила дракону на шею, и они взлетели. Мэй уже не могла разжать пальцы на рукояти каменного меча. Только когда дракон взлетел так высоко, что всаднице стало тяжело дышать, она осознала, что не чувствует спокойствия после содеянного.
Лунь изогнулся в полете и взглянул на Мэй:
– Справедливость и месть боролись в тебе, дитя. Причины рождения и смерти, движения и покоя появляются не в самих людях, но некоторыми людьми движут. Ты должна была бы забыть себя, чтоб стать справедливостью.
Глядя ей в глаза, Лунь летел по спирали, вертясь кольцом, поднимаясь еще выше. Мэй молчала, задыхаясь. Кровь стучала в висках. Пустота вокруг всасывала ее сознание. Женщина почти лишилась чувств.
– Забывать себя… Я не хочу забывать себя… – наконец выдохнула она, разрывая легкие. – Я никогда до конца не верила в бессмысленность существования и блага пустоты.
Дракон резко пошел вниз. Когда дышать стало легче, до ее сознания дошло, что она только что видела четыре зрачка в глазе дракона.
– Куда мы летим? – спросила Мэй, отдышавшись. Дракон уже не оборачивался.
– Навстречу судьбе. У тебя в руках меч, и твой дар исцеления тоже при тебе, – был ответ. – Некоторые в вашем мире говорят, что душа находится в крови. Твоя кровь зовет тебя из разных миров. И очень многое будет зависеть от личного выбора.
Больше Лунь не произнес ни слова. Лишь тряхнул головой, изогнувшись еще раз. Узкий черный разрез на золотом фоне глаза глянул на Мэй почти бессмысленно. Да ей и не до смыслов сейчас было. В каком-то странном ступоре хранительница меча восседала на летящем драконе. А тот, друг, охранник, верный слуга, несся в небесах по одному ему известному маршруту. Солнце и луна сменяли друг друга, дракон приземлялся пару раз в сутки, чтобы дать своей всаднице возможность отдохнуть и подкрепиться. Дама с мечом и на драконе могла не заботиться о радушности приема: в маленьких селениях жители разбегались, бросая дома, и сами возвращались с дарами через некоторое время, стоило только Луню зашипеть и дернуть хвостом величественно… Но все странствие Мэй мало запомнила. С удивлением даже, потом, когда очередная деревенька осталась внизу, она осознала, что побывали они только что у хуася и взрослая, постаревшая Сяо встретила их, окруженная разновозрастными детьми.
Кто-то из них сунул «фее на драконе» в дар расшитый кисет с черным порошком внутри и длинную трубку. Сяо не выглядела похорошевшей. Работать ей приходилось не меньше. Но снятое заклятие превратило деревню в обычное селение, такое же, как все, и этим ее жители были счастливы. За безликость и благодарили искренне. Мэй же переживала путешествие внутри, словно заново открывала для себя виды простой жизни и те невероятные приключения, которые уже пережила, оказавшись в новой реальности.
Она не сомневалась уже, что находится в совершенно новом мире, в мире легенд и сказаний, которые рассказывают детям и изучают. В который одни верят, другие считают невозможным. А она вот сейчас в нем, внутри, и уже натворила достаточно, чтобы стать героиней земной легенды. И детям бы уже рассказывали о «храброй Мэй, хозяйке Нефритового меча, повелительнице дракона, прошедшей тысячу искушений». Она бы и сама с удовольствием послушала… И еще, помимо воли, автоматически, на уровне желания выжить, Мэй складывала, нанизывала, словно бусины на леску, слова, события, свои и чужие поступки, факты и намеки, все, что видела и слышала, что поняла во дворце Лотосов. Постепенно, как узор ковра на ткацком станке, картина нового мира прояснялась перед ней. Иглой, вышивающей узор на ткани волшебного мироздания, казался вверенный ей волшебный каменный меч в руке. Его вес, скрытая в нем сила, да еще вот этот шершавый повелитель туманов, несущийся сквозь облака, придавали уверенности и одновременно доказывали маленькой китаянке, что происходящее с ней реально. Судороги в уставших мышцах тоже умело убеждали.
А к чудесам, ставшим приятным дополнением к неоднозначной реальности, Мэй отнесла свойство платья восстанавливаться из лохмотьев. Подаренные еще в горах одежды, изодранные в Лотосовом дворце и в схватке, теперь сияли. Словно вода, на время разделенная преградами на струи, соединяется вновь в чистую гладь, синие шелка срослись в блестящее полотно. «Фея на драконе» снова имела вполне легендарный вид.
На закате третьего дня Лунь выбрал для ночлега странное место. Пустая голая степь раскинулась внизу. Ни полей, ни деревушки, чтоб рассчитывать на тепло очага. Только у подножия горы, возвышающейся одиноко, горело несколько костров. Мэй показалось, что она различает что-то похожее на музыку. Но дракон спустился не к огням. Когтистые лапы взрыли хрустящий белесый грунт. Лунь приземлился рядом с распластанной на земле человеческой фигурой.
Мэй приняла мужчину за мертвого, но все же подошла, мечом коснулась груди лежащего. Он еще дышал, но жизнь уходила из него с каждым мгновением. Умирающий только повернул голову, ни на что другое сил у него не хватило. Женщина, присев на землю, приподняла его голову. И с прикосновением словно увидела то, что видел и чувствовал он: клятва, ссора в степи, предательский удар, девушка-полонянка, желание защитить, опасность, чудовище…
Образы пронеслись молниеносно, и Мэй поняла, что раненый даже сейчас жаждет помочь так же сильно, как и выжить. Но его кровь из раны не останавливалась. Сознание угасало, растворяясь в боли, как соль в воде. Тело человека обмякло. Как никого прежде, Мэй захотелось вылечить именно этого человека. Чужого, увиденного в первый и, возможно, последний раз, но, разумеется, не случайного встречного на пути – его благородство и верность слову задели ту, которая сама еще недавно жила обманами.
Мэй прижала ладонь к своей щеке, согревая, и положила ее на лоб мужчины. Горячим потоком силы, заструившимся через пальцы, смыла боль из его тела, представила, как заживает рана. Но он потерял слишком много крови, чтобы просто встать. Уверенности, что он сможет выжить, у Мэй тоже не было. Но он уже не страдал: боль ушла. «Если он и умрет, то легко, как заснет», – решила для себя она.
Лунь завозился, как гигантская собака. Повернул морду и наклонился, заворчал, зашипел недовольно, изогнулся, ударил лапой.
– Ревнуешь? – неожиданно для себя спросила Мэй.
Лунь отвернулся.
– Ты же сам меня привез сюда, а значит, не случайно. Тут, в волшебном мире, случайностей, похоже, совсем не бывает. Мы будем спасать девицу, которую он, – Мэй кивнула в сторону раненого, – попытался защитить… да-да, хозяйка озера мне показывала эту картинку в зеркале судьбы, помнишь?
Лунь шумно вздохнул, посмотрел на женщину как-то грустно и склонил голову в знак согласия.
– Там еще конь был, – припомнила Мэй. – Тут поблизости никаких лошадей нет?..

Глава 6

Полуденные тени, маленькие и корявые, бросались под ноги, искажая очертания вещей.
– Дальше я знаю, – Казакова не нарочно перебила Мэй, – но рассказ твой даже невероятнее моего. А почему Лунь не улетел сразу, как только отвлек страшилищ?
– Дал мне возможность подойти к тебе поближе, – просто объяснила Мэй. Просто и жестоко, с практичностью врача или торговца. – Уже полдень, сейчас за нами придут…
«…И мне пора прекратить дозволенные речи. Сестра-Шахерезада, блин», – почему-то со злостью подумала Маша. Сама не поняла, почему рассердилась. Тело болело, а тут снова надо куда-то идти. А если не пойдешь, то…
Додумать эту мысль ей не удалось. В сторону их юрты двигалась небольшая делегация во главе со старейшиной. Человек пять стариков и двое мужчин среднего возраста. Молодые были вооружены: за плечами лук, колчан со стрелами у пояса. Вели под уздцы двух лошадей. Не самых крепких на вид. Старейшина не сменил своих некогда белых одежд. Правда, сейчас, под палящим солнцем, они оказались цвета нефритового меча. Серебряные нашивки на них горели огнем, и перстни на пальцах старейшины вторили их блеску. Но блеск этот был каким-то мертвым, отчаянным.
Девушки встали и поклонились с почтением. Слов не требовалось. Пара взглядов, два кивка головы: «Мы готовы!», и Мэй закинула меч себе на плечи, зашагав вперед, к краю стойбища. Маша держалась рядом, надеясь на то, что танцы с китайским мечом-кладенцом произвели достаточно сильный эффект на давснов, чтоб им не пришло в голову поупражняться в стрельбе с близкого расстояния.
Китаянка шла не оглядываясь, гордо распрямив спину. Рукава синих одежд колыхались в такт шагам. Казакова же иногда поддавалась желанию взглянуть, что там у них за спиной. Да и страшновато как-то. К своему удивлению, она заметила, что к процессии присоединяется все больше и больше народа. Из каждой юрты, мимо которой они проходили, хоть кто-то да догонял старейшин. Вот уже и мужчины, и женщины, и подростки, и старики шли к рубежу, за которым еще утром их ждала мучительная смерть от черного тумана. Держались в отдалении, но шли. В чистых одеждах, без скарба, но с оружием. В ярких украшениях – женщины. Малыши – с игрушками. И все молчали.
«Они же умирать идут! – поняла девушка. – Потому и одежды чистые, и украшения, и игрушки детям. Они собрались в последний поход!»
Никто не проронил ни слова, никто; даже дети не просили пить в полуденную жару. Путь, который ночью казался длинным связанной Казаковой, днем оказался не таким. Закончились белые соляные торосы, присыпанная пылью соль уже не сияла белизной. Давно остались позади столбики с рапой. Зато залетали шарики перекати-поля. Вот уже серый грунт под ногами девушек, еще чуть дальше начиналась ковыльная степь, и в ней звенели кузнечики. Мэй остановилась там, где начала расти трава.
Китаянка с мечом резко обернулась. Маша еле успела посторониться. Давсны робко топтались на просоленной почве. Даже старейшина выглядел растерянным.
– Час истины. – Мэй словно не к властному старцу обращалась. – Эта земля очищена и не несет больше опасности. Вот я стою на ней и моя названая сестра рядом, и дышим обе. Вчера в битве ночью я читала из Тибетской книги мертвых и усыпила тех, кто ищет покоя уже сотни лет.
Затем Мэй приставила меч к своему горлу и сделала шаг вперед, к давснам. Матовый клинок поглощал свет, каменная рукоять лежала в женских пальцах, направленная к людям. Казакова поняла замысел китаянки.
– Пусть смелый сделает шаг и проверит мою честность. Он же сможет покарать ложь нефритовым мечом справедливости. Нужно только сделать шаг вперед. Толкнуть меч хватит сил даже у умирающего ребенка. – Женщина нажала на клинок, и острое как бритва лезвие оцарапало кожу. Этот жест должен был убедить сомневающихся.
«Народ безмолвствует», – отметила про себя Маша. И не могла не заметить, как двое с луками уже наложили стрелы на тетиву, не сводя глаз с Мэй. Явно ждали команды старейшины. Тот же обернулся к своим:
– Вы верите ей?
Снова молчание. Солнце нещадно палило. Глаза заливало потом.
– Мой долг заботиться о людях, пусть даже ценою жизни, – продолжил старец. – Мы уже потеряли слишком многих. Наше племя не должно исчезнуть с лица земли. И потому я сделаю шаг. Навстречу смерти или освобождению. Прощайте, и пусть мудрость пребудет с вами!
– Нет, мудрый, – голос из толпы прервал вождя. Женский, немолодой голос.
«Мать Цаган!» – узнала Казакова.
– Запасы, что останутся после тебя, не спасут племя от голода. – Старая женщина в белом пробиралась вперед. Теперь она не старалась казаться незаметной. – Посмотри, отец, все, кто здесь, пришли, устав жить впустую, мучаясь от страха и голода. Те, кто остался, продолжат ждать и жить, если мы не вернемся. Но им нужен мудрец, глава. Ты должен остаться. Ради племени давснов. – Старица с аккуратно убранными седыми волосами вышла вперед и встала вровень со старейшинами. Потом повернулась к Мэй и Маше. Теперь говорила им: – Я устала жить в пустой юрте, откуда ушли мои дети и не придут внуки. Если вы принесли надежду и исцеление – хорошо, если нет – одним ртом меньше. И не надо мне ваших голов. Я хочу походить по родной степи.
И Цаган сделала шаг вперед. Еще, еще. Пошатнулась и чуть не упала. Маша успела подхватить ее.
– Бабушка! Осторожно, – только и успела сказать, как звон отбиваемой мечом стрелы испортил благость момента. Кто-то из воинов все же не выдержал, решил, что обманули. Но Цаган встала и пошла дальше. Сама. А потом остановилась и улыбнулась.
– Я иду по траве! Дышу степью! – Это она сказала негромко. Но каждый, кто стоял за соляной чертой, слышал. И каждый вспоминал, как это – трава под ногами. Как волны в море, как ковыль на ветру, задрожало некогда недвижимое в нерешительности племя. Люди подались вперед. Но толкнуть старейшину никто еще не решился.
– Смотрите! Там всадник! – Кто-то из толпы, самый глазастый, разглядел даже и продолжил уже удивленно: – Это… Асит! Он сюда скачет! Тоже живой!
И вот тогда все, включая патриархов, пошли вперед.
Маша и Мэй обернулись. Маша – с удивлением, Мэй – с опаской. Действительно, к людям приближался мужчина на лошади. На уставшей, нервной, почти загнанной, той самой, на которой вчера вечером вывозили Казакову, как овцу на заклание. Теперь упряжь на животном совсем пришла в негодность, да и не удивительно. «Кляча вот-вот сдохнет», – подумал бы любой, кто видел белую кобылу сейчас. Но на ней восседал тот, кого обе героини узнали, и обе ему обрадовались. Мужчина в разорванном на боку халате. Бурые пятна запеклись вокруг разрыва. Степной похититель и защитник журналистки, умирающий от раны, верный долгу ночной встречный китаянки. Асит.
Мэй едва справилась с нахлынувшими чувствами, но виду не подала. Постаралась, по крайней мере. Маша же откровенно улыбалась, когда удивление схлынуло.
Поравнявшийся с ними Асит кивнул и как-то помягчел лицом. Мэй опустила глаза. Всадник же спрыгнул с лошади, она тут же рухнула и зашлась пеной. Не обращая на это внимания, человек подошел и поклонился по обычаю старейшине. Тот молча смотрел на вернувшегося, как курган на восход солнца: все морщины-трещины обозначились резче. Что прятали его черные борозды прожитых лет: отчаяние, надежду? Ответ мог быть любым.
– Отец наш вождь, я принес две вести: степь очищена и твой сын мертв. Ты вправе казнить меня по обычаю, – и Асит опустился на колени. Сестры заметили, как с трудом он это сделал. Обе вспомнили про рану в боку.
«А я еще и стрелу в ногу ему воткнула», – устыдилась Казакова.
Мэй же полуприкрыла глаза, вспоминая, как уходила жизнь из этого крепкого мужчины, когда она его нашла ночью. Как сильное тело его уже даже не билось в судорогах, а лишь подрагивало у нее на коленях. И сейчас он лишь слегка прихрамывал и немного корчился от боли. Что-то вроде гордости почувствовала женщина. И еще нечто, кроме гордости.
– Ты сам видел его смерть? – голосом без выражения спросил старик.
– Да, – ответил Асит.
– А ты выжил?
И снова ни один мускул не дрогнул на лице главного давсна. Он в упор смотрел на вестника, но Маша готова была поклясться чем угодно, что видит он сейчас совсем не его.
– Принесшему добрую весть полагается подарок, злую – смерть. – Взгляд старика стал осмысленным. – Мой тебе подарок – жизнь. А наказание – изгнание. Уходи живым и уведи прочь наших спасительниц. Проводи их туда, куда они захотят, но не возвращайся. Давсны, у нас много дел. Мы засиделись у озера.
– Йорал! – закричали все, кто расслышал, и устремились в стойбище, поделиться вестью о свободе. Вождь тоже развернулся было, чтоб уйти. Сейчас он казался еще более старым и совсем не таким властным, как виделся Маше вначале. Но, согласно обычаю, старик поклонился чужачкам. Помощники протянули им поводья стреноженных лошадей.
Разговор окончен – пояснять не надо.
– Вот сейчас бы эпическую музыку фоном, вскочить в седло и умчаться к горизонту, – не удержалась Казакова. – И потом свет в зале включается и все шумною толпою идем к выходу, скидывая стаканчики от попкорна в урны. Очень хочется счастливого финала и домой.
Мэй не оценила юмора.
– Надо дойти до места перехода сначала. Пойдем на запад, как и собирались. У нас теперь и провожатый есть.
К женщинам подошла мать Цаган. Протянула туго скатанный и связанный белым кожаным ремнем тюк. Маше отдала. И впервые за эти странные сутки девушка увидела человеческую улыбку.
– Там одежда твоя, дочка, не бойся. – Старуха еще раз улыбнулась. – И от моей дочки хутцан. На память. А то неудобно ж тебе в драном. Прощай!
Маша кроме спасибо и вымолвить ничего не смогла. Она действительно уже устала постоянно придерживать разодранный край на горловине своей некогда белой свадебной рубахи. Мэй вступила за нее:
– Благодарю за помощь и щедрость, хозяйка. Твое мягкосердечие сделает цветущей даже пустыню. Позволь попросить тебя передать твоему племени, что страдали вы от неуспокоенных духов в развалинах старого города. Они спят сейчас, заговоренные моими словами, но чтоб больше не потревожил их никто вовеки, сотворите там поминальный обряд, повесьте молитвенные колокольчики из освященного железа. И пусть мир пребудет на вашей земле.
Мать Цаган кивнула. Добавила тут же:
– Вода в мехах хорошая. А еду готовила не я.
Женщины обменялись поклонами и расстались теперь окончательно. Давсны, все, кто пришел умирать, теперь возвращались, чтобы жить.
Асит все это время сидел на земле скрестив ноги и ждал с настоящим степным спокойствием. Как только его соплеменники ушли, он подошел и спросил:
– Куда вас проводить, женщины?
Мэй старалась не смотреть на него. Он же, напротив, подолгу задерживал взгляд на ее лице, словно вспоминал или силился вспомнить. Машу же лишь слегка удостаивал взглядом. Это ее неприятно кольнуло. «Я ревную?!» – с удивлением спросила она себя. И чтоб прогнать неприятную мысль, добавила тоже:
– Да, куда идем? Зачем на запад?
Мэй опять впала в состояние своего сомнамбулического покровительственного спокойствия. Только пальцы на рукояти меча шевелились, как паучьи лапки.
– Нам нужно добраться до большого соленого моря, в котором нельзя утонуть. Там переход из мира в мир.
– Я знаю дорогу, – отозвался Асит. – Только путь неблизкий. Сначала до большой реки, потом по ней к морю. Пересечь его. Там по суше до другого, теплого моря, где всякого народу много и все непохожи на нас. Больше на нее похожи, – он махнул головой на Казакову. – Его пересечь и потом пешком по горам и пустыням в жару. Городов много надо пройти, портов, пустых земель.
– Откуда ты знаешь? – Разговор и небрежение раздражали девушку все больше. Асит, такой честный и благородный вчера, сегодня просто угнетал ее своим тоном. А эта Мэй строит из себя! А он к ней так и лезет… Только когда оба удивленно подняли брови в ответ на тон казаковского вопроса, Машка сообразила, что ведет себя неадекватно и вопрос задает неточно, непонятно кому. «Теряю свою профпригодность», – снова раздосадовала она.
– Моя мать там жила, – ответил Асит.
– Узнала в Лотосовом дворце, – одновременно с ним сказала Мэй.
Оба усмехнулись и встретились взглядами. Долго смотрели друг на друга.
«Вот стошнит меня сейчас», – немотивированная ревность лезла откуда-то из глубины у Маши.
– Вы тут воркуйте, а я переодеваться буду, – пытаясь все-таки совладать с собой хоть как-то, заявила девушка. Отошла на несколько метров и стала развязывать тук. О, тут из вредности узлы не слушались, давсновское платье путалось, а родные кеды не желали завязываться нормально. Сшитое в талию, длинное, синее, с узорным воротом и разрезом на груди, оно село тем не менее как влитое. Скрывало привычные джинсы, но они его не портили. Казакова справилась с одеждой, но раздражение не утихло. Тем более что эти двое сидели на земле и мирно беседовали. Даже более чем мирно. Невозмутимая Мэй опускала глаза, как японская гейша в кино, а молчаливый Асит смотрел на нее и улыбался.
Казакова решила сделать вид, что ничего не замечает в этой парочке, но кайф из вредности поломать: в войне и в любви все средства хороши… А потому бухнулась бесцеремонно животом на колышущийся ковыль, подперла ладонями подбородок и самым невинным голосом спросила:
– Асит, как же ты пойдешь, ты же ранен? – Машка томно тряхнула волосами и повернулась на бок. В платье это, наверное, не очень изящно получилось, но эффект произвело нужный – эти двое отлипли друг от друга. – Болит еще? – Казакова протянула руку, чтоб коснуться мужчины, но тот отпрянул.
– Не надо, девочка.
– Маша, соблюдай приличия! – строго сказала Мэй. – Хочешь помочь – отдай нашему проводнику своего коня, раз ты такая умная и заботливая.
– Ты вылечила меня, Мэй, – Асит прикрыл рукой бурую прореху в халате, – и конь у меня есть. Нам в путь пора.
– Что, и нога совсем не болит? – удивилась Казакова.
Тот посмотрел непонимающе и направился к лошадям, мирно пасущимся в стороне. Но он явно хромал, причем именно на ту ногу, которую поранила девушка. Крепенькие коренастые лошадки степняков отпрянули, резко заржали, когда Асит проходил мимо. Но сам он проследовал мимо к лежащей в пене кобыле. Та тут же встала, такая же взмыленная, с выпавшим набок языком, выпученными глазами, на нее было неприятно смотреть. Но она покорно подставила спину седоку. А когда все трое медленным шагом пустили коней по степи в сторону заходящего солнца, репортерским взглядом Казакова зацепилась на то, что белая кобыла Асита не сгоняет мух хвостом. Те роем сидят на ней, как на падали. И всадника это тоже не раздражало почему-то. Сначала Маша списывала такую странность на разницу в требованиях к гигиене, но потом из ноздри лошади вылез червяк.
Разговор тоже не развеял странностей. Особенно когда Асит сказал, что видел свою мать последний раз двадцатого июня.
– Так, кажется, исчисляют дни в ваших краях, – и он впервые с нежностью посмотрел на Машу. И тут же помрачнел: – Мы нехорошо с ней расстались. А ты в степном платье совсем девочка. – Голос мужчины снова потеплел.
– Спасибо, папочка! – недовольно фыркнула Казакова. Она бы хотела услышать другое. – Но вот ведь совпадение! – изумилась Маша. – Я сюда попала тоже двадцатого июня. Вчера. Похоже, это какое-то волшебное число. Или нет, просто скоро день летнего солнцестояния и все смешивается тут и там. – Для самой себя Маша решила, что несет всякую чушь, чтоб привлечь внимание Асита. Ну, или, по крайней мере, отвлечь его от Мэй. Из вредности. Из ревности. Ибо все знают, что женщина – существо мелочное и мстительное. «Хм, а я ведь себя никогда не ощущала более женщиной, чем здесь, сейчас, в этом странном магическом мире. Рядом с этим диким молчаливым кочевником. От него исходит что-то не поддающееся логическому осмыслению. И словно стопор какой-то стоит одновременно…» Пришибленная собственными выводами, Казакова замолчала.
И молчала нереально долго для самой себя: до вечернего привала.
Гору Богда еще было видно на далеком восточном горизонте. Но все, что связано с ней, казалось уже сном. Трое спешились. Асит велел не разводить пока огня, а сам ушел добыть что-нибудь к ужину. Его странная лошадь прошла несколько шагов и встала, как вкопанная, не шевелясь. Кони женщин сторонились ее и фыркали негодующе всю дорогу, а теперь просто держались подальше, тревожно кося глазом в ее сторону, то и дело оглядываясь, поднимая голову от сочной травы.
– Маша, – окликнула задумавшуюся девушку Мэй, – тебе надо вернуться к соленому озеру. Найдешь дорогу сама? Тут трудно заблудиться: держи путь к горе или пусти коня вскачь – лошадь степняков должна сама вывести тебя к стойбищу.
– С чего бы это? – оторопела Казакова. – Решили от меня отделаться? Я вам мешаю любезничать?
Мэй и бровью не повела. Китайская кукла в синем одеянии со своим каменным мечом невозмутимо-кротко восприняла бурю русских эмоций.
– Маша, тебе надо уходить. Асит не человек, и я думаю, даже не живой. Он заведет нас в глухую степь и попытается прикончить. Или съесть наши души. Или что там еще делают колдуны с жертвами.
Девушка решила, что названая сестрица сдурела от ревности. Но та продолжала:
– Он все время пытается нас поссорить между собой, то приближая, то удаляя от сердца. Может быть, его план – чтобы мы перебили друг дружку. Или просто на ссоры полюбоваться. А ты так легко поддаешься. Как маленькая девочка ревнуешь. Борешься за внимание.
– Вот не надо мне тут переходить на личности! – взвилась было под облака Казакова. Но осеклась. Мэй точно поставила диагноз ее чувствам…
…Косматая ведьма шулмас довольно заворчала во сне. Младенец в железной люльке тоже похрюкивал, выставив чешуйчатую пятку. Мать его, чернолицая зубастая тощая дылда с ослиным хвостом на затылке, захрапела сразу же, как только мужчина слез с нее. Стоглавый черный мангус, муженек, уже давно не почитал жену своим вниманием, вот и сейчас где-то шляется или дрыхнет в канаве, свернувши в косы сотню своих блестящих шей. А этот неживой чужой колдун знал, что надо делать. Колдун. Как есть колдун! Почему ведьма не почуяла его силу, как только он отодвинул полог их кочевой юрты?
– Прекрасная хозяйка даст усталому путнику напиться? – сказал он, входя. Ни страха, ни сомнения в голосе.
И двадцать раз не успела вздохнуть шулмас после этого, а чужак уже тискал пять ее отвислых сисек, и, хоть убей ее тенге, она сама бросилась ему в объятия.
Сначала она просто хотела потешиться и съесть заблудившегося странника, но уж больно сладко он все делал. Ее черные обломанные когти царапали страстно человеческую несвежую одежду и разорвали-таки ворот халата, да так и взвизгнула ведьма: неживая плоть поползла под сукном, отделяясь от костей. Падаль, даже ходячую, косматая ведьма не любила, зарычала по-звериному. А мертвяк только крепче сжал ее и прошептал на ухо: «Тихо-тихо-тихо!». Потом, когда невозможно было остановиться, захмелевшая от удовольствия шулмас уже не думала, что лапы ей греет не только мужская плоть, но и сильный знак на ней. Восемь стрел летели из круга. Клеймо на лопатке наглого чужака то проступало, то исчезало, но пекло от него жарко, и демоница млела.
После финала она заснула довольная. Без мыслей, без сомнений, без оглядки. Мужчина пренебрежительно хмыкнул: не женщина – мечта! Не надо говорить, не надо тратить силы на ложь. Ты дал, что мог, она получила, что хотела, и довольна! Не заметила даже, что ты держишь ее за ослиный хвост, связав тем самым ее волю. Вот и сейчас она пузыри пускает по самые коленки, а ты под второй справа грудью ее нашел то, что искал, и вытащил уже, а она и не заметила. А должна бы хранить как зеницу ока, как младенца своего, ан нет, прощелкала!
Мертвяк вышел в сгущающийся сумрак, довольный, пряча за поясом черный рожок на черной цепочке из ста круглых звеньев: «внешние души» стоглавого мангуса. В проклятой кочевой юрте похрапывали двое. Как неверная жена будет объяснять своему мужу пропажу талисмана, похитителя не интересовало. Его вообще мало интересовали судьбы тех, кого он поимел за две тысячи лет жизни и несколько месяцев смерти. А напрасно, оказывается. Вот уже двое суток он осознал, что напрасно. «Как причудливо ложится карта! Как непредсказуем голос крови, мама!» – думал он, шагая по вечерней степи в сторону оставленных в ней дочерей.
На стоянке его ждала только старшая, Мэй. Он вспомнил ее. Точнее, ее мать, маленькую запуганную китаянку, работавшую горничной в мюнхенском отеле в тот олимпийский год. Зачем он соблазнил ее, не понял сам. Какой-то особой необходимости в этом не было. Да вообще не было необходимости. Никакой. Все и так прекрасно ладилось, а эффект от организованного расстрела спортсменов превзошел все ожидания. Он, как тайный идейный вдохновитель, остался неизвестным даже спруту мстительного «Моссада». Маленькая китайская горничная стала приятным бонусом. Чем она тогда зацепила? Тем, что говорила по-немецки практически без акцента, даже характерное местное «р» у нее прекрасно получалось? Или тем, что каким-то образом за железным занавесом оказалась настоящая китаянка, не дочка эмигрантов, а женщина, сбежавшая в поисках свободы, другой, не той, что заставляют любить? От постылого вечно уставшего мужа-партаппаратчика, не заплакавшего даже, когда она потеряла своих детей-близнецов, от цитатников Мао и хождения строем в светлое будущее босиком по осколкам. Здесь, на Западе, женщину не приняли в китайскую общину, боясь, что она шпионка, а европейцы относились брезгливо-опасливо, потому что китаянка. А коварный восточный соблазнитель забывал все, что она изливала ему на плече. Как только закрывал за ней дверь. Просто ему нравилось, что она, эта маленькая милая азиатка, вот так же болтается на грани миров, как и он. И что она – несчастна. Одна, как он, как Мириам, как Кали. У дочери – тот же неприкаянный взгляд и овал лица сердечком. И сила противостоять его магии.
Но почему Мэй одна? Где Маша?
– Дальше мы пойдем вдвоем, Асит. Или как там тебя правильно называть? Кайно? Моя сестра возвращается к давснам. – Приветствие не было теплым. Такого холодного голоса у ее матери никогда не было.
Но Кайно вздрогнул еще и от звука собственного имени.
– Я не сразу признала в тебе дэва, вошедшего в тело умирающего. Он ведь умер, тот благородный Асит, которого я нашла в степи? – Звон стали в ее голосе сменился робкой надеждой на собственную неправоту. Но лишь на мгновение. – Он потерял слишком много крови.
Мэй говорила что-то еще, объясняла, как распознала инкуба, стараясь сохранять ровные интонации, но то и дело сбивалась. Волнение, страх, вызов в голосе. У Кайно же земля уходила из под ног:
– Что ты наделала, девочка?! – только и смог он выговорить. – Ты отправила свою сестру на смерть! Ей не устоять против мангуса!
Он скрежетал зубами с такой силой, что чужая плоть не выдерживала: лицо начало деформироваться, и Мэй сначала неясно, на затем все четче и четче в нарастающих сумерках стала различать холодное беловато-синее свечение от мужской фигуры.
– Я отдала Маше нефритовый меч, с ней ничего не случится. – Мэй по-прежнему старалась хотя бы казаться спокойной.
– И себя ты оставила без защиты! – ужаснулся Кайно. – Тысячи лет я жил без родных, видя лишь в матери свою кровь, свою семью. Даже любовь не заменила ее мне до конца. Но моя мать, она сама, своими руками лишила меня жизни там, на Терре. Но, видно, не отпустила до конца. Узы крови нашли меня здесь, в магическом мире Альтерры. «Мой второй шанс жить!» – подумал я, когда встретил вас, дочери. И вот я должен снова вас потерять? Повторить путь матери? Нет! Я не хочу!
Кайно вскочил на своего страшного коня-мертвеца, и тот словно получил заряд силы! Весь охваченный сиянием хозяина, он встрепенулся, забил копытом и обрел огненное дыхание: вместо смрада и паразитов голубое пламя извергали теперь его ноздри. Уже ничто не напоминало в этом могучем мистическом звере ту оголодавшую загнанную коренастую лошадку, умершую утром от разрыва сердца. Да и всадник ей был под стать. Кайно больше не прятался за личиной степняка. Призрачный свет пронзил уже ненужную плоть, призрак сидел на коне, сотканный из холодного огня. И как огонь постоянно меняет форму, так и он мерцал. С первого взгляда Мэй стало ясно, что человеческий образ легко изменится в другой, любой, какой нужно будет хозяину.
– Мэй, дочь моя, тут недалеко кочевая юрта ведьмы шулмас. Она спала, когда я уходил, но может уже проснуться. И отправится мстить. Я видел тебя в бою и думаю, что ты легко с ней справишься, но сейчас… должен спасти, попытаться спасти твою младшую сестру. Не позволь ведьме лизнуть тебя! Помни, у шулмас слабое место – ее ослиный хвост! – крикнул Кайно, пришпоривая скакуна.
Он помчался назад, к подножию горы Богдо. Издалека могло казаться, что это грозовое облако несется по вечерней степи. Провожая всадника взглядом, Мэй видела, как круглой язвой разгорается у него на спине слева, все больше прожигая истаивающую плоть, круглое клеймо из восьми стрел. Отец? Ее отец? Не может быть! Где ж ты раньше был, папа? Нужен ли ты мне сейчас, когда половина моей земной жизни уже прошла? Если быть до конца честной с собой, то…
– Я слишком много медитирую над призраками прошлого, – сказала сама себе Мэй. Она решила просто подумать, что делать дальше. Обратить свой поток мыслей в будущее. Уже совсем стемнело. Крупные звезды высыпались на небосвод. Но особой прохлады ночной ветер еще не принес. Луна своими лучами делала степь серебряной. И особая легкость наполняла Мэй, ведь тяжелый каменный меч не оттягивал плечи своим весом и положением. В голове уже почти полностью сложилось представление об окружающем мире Альтерры. А заявления Кайно лишь подтвердили, дополнили его. – Надо отдохнуть и поспать. Раз уж это не бардо и мне здесь жить еще некоторое время.
Что-то черное и бесформенное бросилось на женщину из темноты. Щупальца обвились сгустком плотной тьмы вокруг шеи и рук Мэй, заламывая тело назад. Удар по ногам, и вот она уже повалена на мокрую росистую землю. Враг, черный и мягкий, как кошка, но гладкий и плотный, прижал китаянку к себе, так, что она почти задохнулась. Не встретив сопротивления, нападавший чуть ослабил хватку, видимо, решив, что уже победил. Мэй затаилась, задержав дыхание насколько возможно. Неопознанное существо же заворчало утробно и стало обретать узнаваемые формы. Из упругого сгустка тьмы проявилось подобие человеческой фигуры, только большое, выше любого из живых. Окутанное черными волосками сверху донизу, оно сливалось со степью и с ночью. Женщина, придавленная к боку существа где-то на уровне печени, тем не менее не могла понять до конца, кто напал на нее. Но самое мерзкое было еще впереди. Черное нечто вдруг разинуло пасть, полную мелких, белеющих даже в ночи зубов, и вывалило огромный красный язык. Смрадная слизь капнула Мэй на рукав. Тут же ткань зашевелилась и замахрилась, распавшись на торчащие в разные стороны волокна.
«Шулмас, женщина-демон, поедающая печень!» – поняла женщина. А создание ночи облизало своим языком морду, или что там было, вокруг рта. Терпеть Мэй уже не могла, глубоко вздохнула и, вцепившись в мех из темноты, кувыркнулась через неприятеля, как на брусьях, вывернулась из цепких объятий, оказавшись у зверя за спиной, и резко ударила в ту область, где предположительно должны находиться колени.
Черный враг рухнул, подкошенный, а женщина вскочила ему на спину, задом наперед. Почувствовав седока, черная ведьма завертелась волчком, а Мэй шарила во мраке руками, пытаясь найти тот чертов хвост, про который говорил новоявленный отец. Но ничего похожего на волосатом крестце не росло. О, как сейчас китаянка затосковала по тяжести нефритового меча в руке! Удар каменного лезвия – и все было бы кончено, но младшая сестрица где-то в степи с сияющим оружием на полпути к свободе и дому. Хоть бы дошла, а то все напрасно…
Ведьма не дремала. Резко встав на ноги, она перевернулась в воздухе и упала навзничь, придавив непокорную жертву. Тут уже без пощады, без иллюзий, просто, жестко, с единственным желанием: раздавить в лепешку, подмять, уничтожить! На миг в глазах у Мэй поплыли круги и жуткая боль пронзила все тело, но ведьма, как оказалось, не так уж и сильна была, не так уж и тяжела. Что-то жесткое и зловонное хлестнуло по лицу. Женщине удалось выпростать руку из обвивавших ее черных патлов и ухватить за это что-то, похожее на веревку, потянуть в сторону. Туша неожиданно легко поддалась и откатилась в сторону. Мэй снова оказалась наверху, на чудище. Так катались они несколько раз. То Мэй, то черная туша оказывалась наверху. Никто не мог победить. Силы, похоже, покидали обеих, и китаянка выпустила веревку из рук. Резво подпрыгнула шулмас, тут же получив второе дыхание.
Но Мэй тут же поняла свою ошибку и уподобилась теперь дикой кошке, стремясь уже точно вцепиться в волосы врагу. Там, там, на затылке у твари из шевелящегося мрака его рычаг управления, ослиный хвост. Четкое осознание цели придало женщине силы.
Когтистые лапы и слюнявый язык чудища изрядно потрепали ее одежду, но не решимость. Запах свежей крови пьянил демоницу, но на стороне китаянки – ее маленький рост и врожденное проворство. Клацнули зубы, и Мэй взвыла от боли в плече, но это была последняя победа ведьмы: стерпев, женщина дотянулась до заветной добычи и намотала ее себе на руку. Шулмас сразу обмякла и покорно припала к земле.
«Вот и все, – подумалось Мэй, – теперь достаточно просто сказать ей «умри!», и она сделает даже это…»

…Маша еле держалась в седле. Не спать вторую ночь подряд, трястись куда-то на лошади, тоже еле волочившей уже ноги, терпеть спазмы голодного желудка и муки сломанного мозга, о, сколько ж можно?! Болели спина, ноги, теперь еще и руки, в которые поганка Мэй всунула почти силой свой каменный клинок, жутко тяжелый, кстати. И зачем это, почему девушка с высшим гуманитарным образованием и хорошими перспективами в журналистике, выросшая в эпоху Интернета, поколение даже не MTV, а YouTube, торчит здесь, в мире, похожем на выжимки из институтского курса фольклора народов мира и МХТ дохристианского периода?! Сестрица Мэй тут как рыба в воде, а тебя, дорогая, то в жертву приносить собираются, то от зомбо-духов спасают петардами, то вдруг оказывается, что ты сама родственник злобного монстра и связана кровными узами с этим миром. Силы равновесия, происки Хаоса, невеста мертвеца, родственница дэва, ужин чудища, и все это ты, Маша Казакова! И выход из этого мира, оказывается, тут у тебя, под носом. Там, где был вход! Спрашивается, дорогая названая сестра Мэй, а чего ты меня потащила за тридевять земель, предположительно к Мертвому морю в предположительно Израиле, или как он тут может называться, если можно было просто сразу в Баскунчак нырнуть, от давснов не выходя?
Ответ Мэй Машу чуть не выбил из седла: «Пришло время понимания. Я должна была подумать, понаблюдать и понять. Все детали мира Альтерры должны были сложиться в картину. А что тебя не устраивает? Главное, что не опоздали. Всему ведь свое время». Вот так бы и дала в лоб, если б силы были. Но сейчас сил хватало только удерживать равновесие, вцепившись в гриву лошади, да пришпоривать ее, тоже уставшую, направляя в сторону большой темной горы на горизонте.
– Я не пойду с тобой, сестрица, потому что хочу найти свое место, свое предназначение. Не перебивай, – жестом Мэй остановила Казакову. – Мне сорок лет, и я никогда еще не чувствовала себя настолько на месте, как здесь, в мире Альтерры. Да, этот мир называется Альтерра. И он – двойник нашей с тобой родной Земли. Не совсем двойник, не параллельная реальность, они когда-то были едины, как дети едины в чреве со своей матерью. Потом пришло время родов и Альтерра стала самостоятельной, отдельной. Но мать и дочь связаны даже после рождения невидимыми узами крови, так Земля и Альтерра соединены непонятной никому силой.
Машино журналистское любопытство пересилило усталость и женскую ревность. Тем более что Асита не было рядом и обаяние его как-то ослабло, развеялось, что ли. Мэй продолжала говорить, и под ярким небом, испещренным крупными, не заглушенными другим светом звездами, слова ее не вызывали сомнений, не казались невероятными. Совершенно естественно вписывались в окружающий мир объяснения китаянки о ее личном источнике знаний о структуре миров – колокольцах в Лотосовом дворце, о браслете-переводчике с любого языка, позванивающем на тонком женском запястье, о том особом роде волшебства, данном с рождения и заигравшем яркими красками. Безделушка или даже проклятие в мире людей становится сокровищем в мире легенд. Магия, похожая на музыку сфер, разлита в воздухе вокруг, под крупным, чистым от смога небом, и невозможно уж этого не чувствовать, даже если ты циник поколения Next.
– Я тоже покинула Землю 22 июня, но сколько времени провела здесь, трудно понять. Так сложились звезды, или дело в солнечном круге, а может быть, в чьих-то мыслях, порядке вещей или воле, но именно в этот день бабочка взмахнула крыльями, и мы трое, ты – я и Асит – оказались в мире волшебства. Что-то связывает нас троих, и я говорю без иронии, без лукавства: сестра, беги, сестра! Спасайся.
Логика Мэй казалась Казаковой странной и правильной одновременно. Да, в их жизнях действительно имелись совпадения, пусть и не явные, да, названые сестры очень легко понимали друг друга, да и эта особенность – утонуть в соленой воде, появившаяся ниоткуда вопреки законам физики. Но все можно было бы списать на хитрую женскую ревность, желание избавиться от соперницы, только… только зачем столько сложностей? История же о братском мире, Альтерре, придуманная только для того, чтоб Казакова уехала, – вот это точно бред! «Верю, потому что абсурд», пришло в голову Маше. Непривычную правду подтверждала сама вывороченная реальность, вся цепь событий, плотно закрученная вокруг шеи молодой журналистки.
– И дело даже не в том, что здесь удается все, что пытаюсь сделать, или что в руках волшебные вещи, наделяющие силой. Нет. – Мэй говорила, уговаривая саму себя, похоже. – Скажи, сестричка, ты чувствуешь, что все, к чему ты стремилась, что хотела узнать и по крупицам складывала знания в душу, вдруг встает перед тобой не призраками?
Маша только выпучила глаза и замотала головой. Даже передернулась слегка от слова «призраки». Зато глаза Мэй сияли воодушевлением:
– Сколько тебе сейчас лет? Двадцать три? Двадцать пять? Мне – сорок, и сколько я себя помню, всегда была везде чужой. В моем возрасте женщины уже не задаются вопросом «кто я и зачем?». Это удел мужчин. Мы решили для себя его в юности. Или бросили решать, найдя утешение в делах, которых всегда полно. И то, что ты, как и все вокруг, исчезнешь, растворишься в реке времени бесследно, словно и не было тебя никогда, воспринимаешь как краткую передышку от вечной суеты. И такая покорность всегда меня бесила! Клокотала внутри, спрятанная за многолетней выучкой держать себя в руках. Мама говорила, что это чужая, отцовская кровь играет, и советовала не вставать на пути колеса судьбы. Но здесь я дышу полной грудью. Здесь, похоже, тот мир, где моя смешанная кровь раздвигает границы, а не препятствует в пути. И здесь я чувствую себя нужной, по-настоящему нужной не только в масштабах одного домашнего хозяйства. Я могу и понимаю, как помогать, помощь моя востребована. Мне здесь хорошо. Я – часть этого порядка вещей. Понимаешь?
Казакова даже замерла, стараясь не дышать, не спугнуть неловким движением или словом.
– Если чувствуешь то же – оставайся, сестра. Вдвоем нам будет легче добраться до главного открытого межмирового перехода. Не знаю точно, но чувствую: мое место – там. Приду на странные пустынные берега, придет за мною и понимание. И я даю слово, клянусь своей кровью, что ничья тень не пробежит между нами. Ничья душа, ничье тело, ни живое, ни мертвое, ни человек, ни дух, – Мэй резанула ладонь о каменное лезвие. Кровь потекла по его краю, а затем поднялась в воздух, как в невесомости. Темная бусина повисла у девушки перед глазами.
– Нет, – сказала Маша, – я хочу домой. Жить в сказке – не мое. Лучше приходить в гости к сестре, а ночевать – дома. Дойдешь до перехода – забегай. – Улыбка разрядила напряжение момента, и Мэй улыбнулась в ответ. Темно-красная бусина подплыла к Казаковой и граненой подвеской повисла на соляном ожерелье.
– Меч возьми и беги быстрей к соленому озеру, пока не вернулся наш мертвый провожатый, я сама с ним справлюсь, если что, – напутствовала китаянка. – Найди свой мир или вернись в него. Соль – наш семейный переход, сестренка!
– А ты как же?
– Не волнуйся, я не пропаду, – ответила Мэй с материнской нежностью в голосе. Маша уже почти не видела ее лица в сумерках, но хорошо слышала появившиеся родные нотки. – Я же дома.
Мэй подвела Маше коня. Та взобралась без особой радости, но послушно. Уже в седле Казаковой тоже захотелось подарить что-то названой сестре. Но что?
– Не знаю, пригодится или нет, но мне в юрте у давснов видение было, – Маша решила, что знания – лучший подарок, – имя дэва, от которого ты всех спасла. Кайно его зовут. Или звали.
Мэй хлопнула лошадь по шее, и Маша наподдала животному пятками в бока. Чтоб не затягивать сцену прощания.
Воодушевленная тогда, Казакова поехала к озеру. Сейчас же весь ночной разговор казался девушке не слишком убедительным, но выбор сделан.
Маша иногда разлепляла веки, чтоб свериться с направлением. Конус горы Богдо чернел основным ориентиром, темным маяком. Добраться до нее и без объяснений – в воду! Вынырнуть дома. Заодно и теория Мэй проверится практикой. Не получится, значит, неправда все, но хоть поспать в знакомой обстановке у матери Цаган.
Вдруг Казакова осеклась: гора не возвышалась конусом. И даже больше: она не стояла неподвижно.
Громадина горы зашевелилась. Мощный каменный склон просел и стал разворачиваться, ссыпая с себя каменную крошку. Осколки камней размером с кулак полетели в Казакову. Словно змеи из корзины факира, из тела глыбы полезли толстые шеи. Каждая из них венчалась круглой плоской головой, похожей на змеиную, а одна – как череп лошади в синеватом пламени, охватывающем ее, как воротник шута. Похоже, она была главной: остальные склонялись перед ней, подставляя затылок. Девушка и не пыталась сосчитать головы чудища: их было очень много. «Родственник Змея Горыныча? Как только в головах сам не путается?» – подумалось ей и тут же стало не до размышлений. Монстр вынул из земли корявую когтистую лапу и шагнул вперед. Тут же шеи качнулись, и пара десятков клыкастых морд сделали выпад в Машину сторону. Намерения их были самыми недобрыми.
Пасть каждой головы раскрылась так, что туда влезла бы и лошадь целиком вместе со всадницей. Огромные треугольные зубы, расположенные по кругу всего рта кривым частоколом до самых, наверное, кишок, клацнули в метре от Казаковой. И еще раз, и еще, и еще.
Лошадь вздыбилась и помчалась прочь из последних сил. Но чудище не отставало. Один шаг громадины стоил десяти шагов коня. А за спиной беглянки клацали зубы, как машина выскакивали десятки голодных голов, одни сменяли других. Сбежать не удалось, лошадь упала, и всадница только успела покрепче сжать меч, перелетая через голову. Тут же конь канул в утробе одной из голов. Лошадиный череп возликовал, заклекотав.
Казакова зажмурилась и выставила вперед оружие. То словно ждало момента. Сила заструилась по рукам горячим потоком, тяжесть ушла, и, не разжимая глаз, девушка начала махать клинком направо и налево. Длинные, широкие удары, похоже, достигали своей цели. Маша была все еще жива, хотя по клекоту, разносившемуся отовсюду, понимала, что чудовище взяло ее в кольцо.
Открыв глаза, Казакова поняла, что все еще хуже: она оказалась словно внутри бури, сплетенной из шевелящихся змеиных шей. Стены «смерча» непрерывно шевелились, то и дело из них выскакивала клыкастая пасть то тут, то там.
«Меня съели? Нет. Ну, такое бы я заметила!» – взбодрила себя Маша и сама не поняла, как меч в ее руках ловко рубанул кинувшуюся было к девушке голову. Косой удар пробил чудищу артерию на шее. Черная кровь хлынула тугой струей, зверюга дернулась всем телом. Другие пасти схлопнулись на мгновение, монстр сжался от неожиданности, даже места в круге стало больше.
Кровь продолжала хлестать из раны, превращая землю в хлюпающую жижу. Подол платья намок и отяжелел, но нефритовый клинок сам вел его владелицу.
«Прорубайся!» – четко прозвучало в ее голове, и клинок потянул девушку к шевелящейся стене.
Головы-пасти еще не оправились от шока – добыча оказалась непростой. Казакова, путаясь в платье, неуклюже переставляла ноги, следуя за ведущим клинком. А тот взлетал вверх в девичьих руках и с силой падал вниз, на змеиные шеи. Раз, другой, третий! Маша почуяла боль в плече, заломило спину, но меч все взлетал и взлетал.
Рукоять его стала скользкой от вражьей крови, и Казакова разжала на мгновение пальцы. Клинок тут же бессильно упал на землю. Нет хозяина – нет силы.
Монстр тут же почуял передышку. Злобный визг, похожий на скрежет металла, взорвал небо, и на воительницу сверху кинулась огненная голова. Оглушил почти. Казакова аж присела. Череп лязгнул зубами у самого уха, опалив мертвым огнем, холодным, как лед. Чуть поднялся и снова ударил. И тут же еще одна клыкастая морда вырвалась из стены вперед. Только это спасло Казакову: череп впился в неловко подвернувшуюся челюсть. Мерзкий звук сломанной кости – и голова повисла безвольно, оттеснив Машу от оброненного меча.
«Конец!» – только и подумала она. А оскаленная челюсть с щербатыми зубами снова издала визг и приготовилась к удару.
Превозмогая омерзение, Казакова нырнула под проломленную голову монстра, шаря в мерзко воняющей крови в поисках меча. Светящийся костяк следующим ударом оторвал пробитую голову, оставив девушку без укрытия. Взлетел для последнего разгона, разинул зубастую пасть.
Маша, ломая ногти, искала рукоять оружия, но крови было много, и она такая же теплая, как оброненный клинок!
Свист, скрежет, похожий уже на хохот, решающий бросок – и…
Стены из шей разом опали, став просто горой мяса и шкур. Но Казакова это поняла не сразу. Она наконец-то нашла меч и выдернула его, и увидела, как беловатый дымок поднимается от мертвой уже туши. Из ста сдохших голов выходили сто их душ. Без движения, без силы, тупо наваленные многотонные кишки поехали от толчка, и вот уже наваливаются, грозя похоронить заживо под собой. И это показалось еще страшнее: сгинуть вот так в конце истории под вонючим кишкопадом! Меч, почуяв живую руку, снова дал Марии силы. Или это было огромное желание жить, но так еще никогда Казакова не старалась! Уже не меч, а сама она рубила тушу чудовища, расчищая проход. Было тяжко, сил уходило немерено, куски она отбрасывала руками, уже не чувствуя отвращения.
И когда она, вся грязная, выбралась все-таки из кучи змеиного мяса, прямо в лицо ей уперлась морда другого огнедышащего коня. Всадник на нем, полуистлевший, светящийся адским пламенем, смотрел на девушку и улыбался остатками губ. Яркое тавро из восьми стрел сияло сквозь его грудную клетку. Он что-то сжимал в руке.
Все произошло мгновенно: меч дернулся с огромной силой. Казакова даже подпрыгнула, выпростав руку вперед за рванувшим оружием. Резким броском острый, как лезвие бритвы, нефритовый меч справедливости вошел в грудь седока. Девушка выпустила рукоять, и клинок продолжил полет сам, пронзив клеймо в самую середину.
Никогда еще Мария Казакова не слышала такого душераздирающего крика. Он шел, казалось, сквозь реальность. И голос был похож на женский.
Уже мертвый, всадник выпустил свою ношу. К ногам коня упал сломанный костяной рожок на черной цепочке. Из него поднимался беловатый дым.
Белыми костями вокруг опали конь и всадник, синий адский огонь и их тут же превратил в пепел. Но за секунду до этого в яркой вспышке пламени Маша увидела лицо убитого: Кайно. Он плакал. А сквозь него проступала иная фигура – немолодая женщина с большими печальными глазами. Ее губы что-то прошептали. Что-то похожее на «Гузаль шали».
– Нет, нет, это не я! – завопила Маша. – Это меч, сам! Не я!
Маленькая рука Мэй легла ей на плечо. Сестра стояла, держа за хвост скулящее черное существо, похожее на кучу тряпья. Это поскуливание стало последней каплей: резко ушли у Маши все силы, задрожали и подкосились ноги, и сама она заплакала, как потерявшийся малыш.
– Тише, тише, девочка, – попыталась утешить ее Мэй, – ты не знаешь, что сделала – и хорошо! Даже лучше, что не знаешь. Прими себя как носителя возмездия, положись на силу нефритового меча справедливости.
– Да забери ты свою каменную оглоблю! – размазывая слезы по лицу, вскричала Казакова, – забери. Я за милость вообще, она превыше, говорят!
Темное существо присело между изрубленной горой мангуса и пеплом Кайно и взвыло тонко, пронзительно. Оно рыдало, как могло, раскачиваясь из стороны в сторону, дергаясь от боли, но не сдерживая горя. Ведьма точно знала, кто лежал перед ней, кого она потеряла.
– Он, он же спас меня, – тыча в гору пепла, задыхалась от слез Маша, – он с чудищем что-то сделал, а я… а меч… а ты – справедливость…
– Он… – но Мэй не решилась сказать, кто этот «он» для них с Казаковой. Женщина подняла каменный меч и взвалила его себе на плечи. Никогда он еще не казался ей таким тяжелым. – Клянись самой страшной клятвой, ведьма, что не тронешь путников в степи еще тысячу лет, помня милость. А иначе я приду вершить справедливость этим мечом, – обернулась она внезапно к скулившей шулмас. Косматая черная ведьма поклялась, высунув красный слюнявый язык, и Мэй резким ударом меча отрубила ей хвост на затылке. – Иди к своему младенцу, шулмас. Он уже вопит, наверное, без матери. А мы, сестра, пойдем на солончак, тут до озера недалеко осталось.

Часть четвертая
Аррет Мэри Лу

Глава 1

Все побережье словно кружево. Прозрачная сине-зеленая вода, белая соль. Соль – как лед… И солнце в глаза!
Наверное, все это прекрасно смотрелось бы с высоты птичьего полета… или вон с той оранжевой в утреннем свете горы. Хотя какая это гора? Маша хмыкнула: «Видали мы горы и повыше!»
Облизнула губы. Соль. Снова.
Остро захотелось пить. И еще – побыстрей выбраться отсюда. Куда-нибудь.
Одежда была мокрой, тяжелой и тоже соленой. Она с ужасом представила, во что ее многострадальные тряпочки превратятся, когда высохнут. Сохранится для предъявления в редакцию от истории с давснами разве что просоленый кусок вышивки с подола. Поблекший, грязный, хрупкий, рассыпающийся в руках, жесткий. Вообще непохожий на ткань. Трогать будет неприятно. А одежда на теле встанет колом и будет царапать, как наждак. Это непременно скоро случится – солнце уже взобралось довольно высоко по небосклону.
Казакова, не настроенная романтически, ругнулась про себя и медленно побрела туда, где соляное кружево заканчивалось, встречаясь с рыжим берегом. Она и рада была бы поторопиться, но красивые соленые корочки, тяжелая вода и белые от соли булыганы не давали шанса увеличить скорость.
«Интересно, где-нибудь в мире осталось место, в котором не было бы соли?» – Подумала, что просолилась за эти двое суток так, что супы можно теперь всю жизнь недосаливать. И, похоже, легкие она тоже на сто лет вперед укрепила солеными купаниями. На моря можно больше не ездить. А вот выспаться бы! И чтобы соль не снилась…
Маша уже добралась до пологого склона первого из группы холмов, и даже присмотрела себе для отдыха плоский и удобный камень, как вдруг услышала приглушенные расстоянием выстрелы. Один, затем второй, затем еще.
На всякий случай присела за камнем, но опасные звуки не повторились. Выглянула. Никого не видно. Пустое побережье немного успокоило.
Нехитрая житейская мудрость гласит: если где-то рядом стреляют, то скорее всего это чревато неприятностями, а от неприятностей нужно держаться подальше. Маша и рада бы была убраться с открытого места, да вот беда, не смогла разобраться с лету, откуда же ветер принес звуки стрельбы.
Подождав еще немножко, она выбралась из-за камня. И тут же увидела: по самой кромке воды, по твердому соляному насту катит нечто похожее на автомобиль из фильмов о безумном Максе. Двигалось оно на шести широких колесах, было приземистым, открытым и словно собранным из десятка иных транспортных средств. Вместо дверок – листы бурого железа, лобовое стекло разбито, спереди и сзади наружу выведены какие-то непонятные агрегаты…
Но катит шустро. И удивительно тихо для такой архаики.
Маша поняла, что расчет Мэй оказался не совсем верным: вернуться в ту же точку не удалось. Но и на Альтерру не похоже. Другая стилистика: не старая сказка, а техногенные кошмары. Куда попала – непонятно. Из позитива только две вещи: морской воздух и приключения уже не в темноте. Только вдоволь налюбовавшись чудным транспортным средством, перевела взгляд на тех, кто им управлял. Нахмурилась – трое. Один на переднем сиденье – водитель, и двое в маленьком кузове с высокими бортами. У одного из них в руках что-то большое и огнестрельное, и он целится в кого-то сзади…
Ну, точно. Идти навстречу, просить вывезти и вообще, у Маши желания уже не было. Да и опыт с давснами пошел впрок. Пересидеть и не высовываться, пока заваруха не закончится – вот правильное решение. А там уже и разберемся.
Из-за скалы, из-за поворота, появляется еще один продукт безумного автодизайна, поменьше размерами, посолидней на вид: и крыша у него в наличии, и вместо лобового стекла – очень узкая темная щель.
Первая машина встала, налетев передней частью на неудачно подвернувшийся соляной булыган чуть ли не прямо под теми камнями, за которыми спряталась Казакова. Водитель второй сбавил ход. Из кузова, из-под щита надежной крыши начали выскакивать люди. Два, четыре… восемь!
Туго придется тем, кто убегал. Правда, что-то не видно, чтобы эти, новые, были хорошо вооружены.
А нет! Вот один поднял руку – выстрел!
Но, видимо, поторопился стрелок, промазал… и, как оказалось, дал формальный повод для начала беспорядочной и беспощадной пальбы…
Если бы было возможно, Маша забралась бы под самые камни – чтобы избежать и случайной пули, и внимания не поделивших что-то бандитов.
Стоило выжить в мертвом городе, чтобы помереть так бесславно! На каком-то там побережье от рук каких-то там бандитов.
Стрельба прекратилась так же быстро, как началась. Однако это был вовсе не конец боя.
Маша, ругая себя за опасное любопытство, все-таки высунулась из укрытия.
Из «убегавших» бандитов уцелел только один. Но как он дрался! Стоял в шаге от стенки своего чудовищного автомобиля. В обеих руках по мечу. И летали оба лезвия вокруг него, словно были невесомыми и обладали своим собственным разумом. Такое Маша видела только раз в далеком детстве, во время циркового представления. Заныло плечо, еще помнившее тяжелые взмахи каменного меча.
Все четверо выживших его противников ничего не могли сделать с этой защитой. Почти совершенной защитой. Ключевое слово – «почти».
Отбив все атаки противника, он не смог ничего сделать против прямого, в упор, выстрела. Один из нападавших приберег на потом сюрприз в виде второго пистолета… или не пистолета, а чего-то такого же маленького и почти полностью убирающегося в руку.
Маша прикусила губу – бандит дрался так, что его гибель выглядела в высшей степени несправедливо…
Между тем победители не церемонились.
Тот, кто стрелял последним, шагнул к убитому и подобрал его мечи. Двое других уже шуровали в кузове. До Маши долетали приглушенные возгласы, а в голове у нее крутилось одно – скорей бы они уехали! Скорей бы они все убрались отсюда!
Надеждам не суждено было сбыться, потому что на поле боя появились новые участники. Да такие, что Маша вовсе раздумала покидать укрытие. Так себе и сказала: «Под этими камнями ее настигла скорая и безвременная смерть. От голода и страха!»
Два… существа. Высокие. Выше человеческого роста. Если прикинуть по ближайшим камням, то сильно выше.
И были они родными братьями тех машин, на которых прикатили на этот берег бандиты. Собранные из кусков железа, из каких-то деталей, труб, проводов, колес, существа не выглядели неуклюжими. Они неторопливо шли в сторону победителей.
Те засуетились. Выскочили, побросав почти все, что смогли найти ценного в кузове застрявшей машины, поспешили назад, к своему транспорту. Но даже Маша видела – они опаздывают. Железные чудовища успеют раньше. Им что, железным. Им нипочем никакой камень, им острые осколки не колют сквозь тонкие подошвы кед… Кстати, как правильно, кед или кедов?
Что за мысли лезут в голову!
Маша отважно высунулась из-за камня по пояс – было уже очевидно, что всем участникам сражения не до нее… и напрасно.
Потому что находчивый бандит, владелец пистолета, оказался богат на сюрпризы. Следующим таким сюрпризом стала прибереженная ручная граната. Казакова решила, что то, что он бросил, было именно гранатой, ибо оно очень красиво и ярко взорвалось под ногами одного из механических монстров. Она даже на всякий случай прикрыла голову руками.
Меж тем второе металлическое чудище быстро и буднично разобралось с оставшимися двумя бандитами. Привычными движениями сначала оно изничтожило их машину. Оставшиеся без транспорта, те отступили к морю… И тут, чуть ли не из-за Машиной спины, показалось новое действующее лицо.
Верней, спина. Мужская, красивая, обнаженная. Из одежды на человеке армейские штаны, закатанные по колена, и армейские же высокие ботинки на шнуровке, правда, основательно покрытые рыжей пылью и солью. В руках у него было…
Были. В левой – короткоствольный автомат. В правой – арбалет. Ну, или самострел. Маша в таких тонкостях разбираться еще не научилась. Компактный, легкий, словно состоящий из кусков стальной проволоки.
Парень что-то гортанно выкрикнул, и железное чудовище замерло. Правда, журналистка была почему-то уверена, что оно тут же начнет действовать, стоит кому-нибудь из пленных хотя бы дернуться…
Ну, вот теперь точно все, поняла Маша. Сейчас парень скрутит их, погрузит на механоидное чудовище и уберется восвояси, оставив ее, наконец, одну-одинешеньку на этом бесприютном соленом побережье…
Словно нарочно, этот новый мир решил продемонстрировать Маше все свои лики. До какого-то момента она воспринимала происходящее как смутно знакомое кино: «Ну сколько же можно удивляться?» Однако то, что вышло из моря навстречу повелителю механического чудища…
Существо было даже не из кошмара родом – порождения ночных кошмаров все-таки опираются на дневные образы. Нет. Создание, вышедшее из воды, никакого отношения к миру снов не имело.
Огромное, соизмеримо механической твари. Грязно-белое, с ощеренной клыкастой пастью, с бурыми пятнами на шерсти…
«Ой, мамочка!» – подумала Маша и невольно принялась оглядываться, нет ли где-то рядом убежища понадежнее. А вдруг окажется, что этот… это… новое чудовище не одно?
Тем временем тварь по-собачьи стряхнула с себя водные брызги и оглядела берег.
Вооруженный парень ее тоже увидел. И Маша прозакладывала бы голову – он удивился. Сильно. Даже отступил на шаг.
Правда, оторопь его не продлилась и нескольких секунд. Выкрикнул что-то своему ручному монстру, показал рукой в сторону вышедшей из вод зверюги и выше поднял арбалет, стараясь прицелиться получше.
Двое решили, что это самый удачный момент, чтобы сделать ноги. И побежали.
Ровно туда, где как раз пряталась Маша.
Собственно, других вариантов у них и не было. Побережье – пустынно и открыто обзору. Если владелец арбалета и автомата решит пострелять по бегущим, то непременно попадет. А на скалы слева и справа от Машиного убежища тоже не вдруг залезешь…
Парень не глядя вскинул руку. Прозвучала короткая очередь.
Близко, казалось, над самым ухом, разнеслась короткая энергичная речь.
Маша увидела, как мимо ее лица проскочили обутые в грубую обувь ноги.
Уходят! Уйдут же!
Почему-то она для себя решила, что будет на стороне владельца механического чудища. Осторожно обернулась.
Бандиты тяжело поднимались по крутой козьей тропе. Первый успел забраться уже высоко. Второй пыхтел чуть позади.
Тот, что оказался выше, словно почувствовал ее взгляд, обернулся. Увидел затаившуюся среди камней фигурку в синем промокшем платье, вскрикнул. Удержать равновесие на крутой тропе ему оказалось не по силам, ухватился за камни двумя руками, и тут же из-под мышки у него выпал и покатился вниз тугой сверток. Мимо второго бандита, прямо к Машиным ногам.
Выругался. На каком бы языке человек ни ругался, брань отличить всегда легко. Второй крикнул ему что-то.
Снова зазвучали выстрелы, и бандиты на удивление быстро взобрались по тропе. Никто их преследовать не стал.
На побережье же как раз разворачивался эпический бой живого чудовища с механическим… и силы, похоже, были равны. А парень тем временем лихорадочно перезаряжал арбалет – автомат бесполезной игрушкой валялся на камнях.
Арбалетный болт торчал из меха на плече козлоногого чудища, не причиняя тому никакого особого беспокойства. Первые минуты бой оставался за металлическим монстром – ему отдых не нужен и он может игнорировать удары когтей и клыков.
Маша даже решила, что раунд останется за железом. Но у шерстистой бестии хватило силы повалить механического монстра, и тут бы бою и конец, если бы парень очень удачно не всадил болт точно в налитый кровью глаз! Тварь взвыла, но упала не сразу. Успела-таки сделать несколько шагов в сторону подстрелившего ее парня.
Тяжело завозился, поднимаясь, железный боец. Парень очень осторожно подошел к поверженному козлоногому. Неужели это все?
Маша с подозрением оглядела берег – неужели больше никто не спустится с гор, не приедет на чудесной машине и не вынырнет из моря?
Вспомнив про горы, вспомнила и про бандитов – а вдруг они решили выждать время, а потом вернуться за утерянным имуществом…
Кстати, о свертке.
Она осторожно, чтобы не высовываться, потянулась к нему. Интересно, что это…
В заляпанной чем-то жирным и пахнущей смазкой тряпке лежала всего одна вещь. Маша решила, что это такой колокольчик, только без языка – то ли потерялся он, то ли и вовсе предполагалось, что по нему нужно стучать снаружи. Палочкой или, например, камнем…
Маша, не отдавая себе отчета в том, что делает, щелкнула по колокольчику ногтем. Над морем, над миром поплыл чистый хрустальный звук. Он был ровным и высоким, но в нем словно слились голоса десятков других колокольчиков…
Если закрыть глаза, то можно представить, что вот прямо сейчас и здесь с неба спустится фея из диснеевского мультика или появится Мэй в своих китайских одеждах. Колокольчик из лотосового дворца?
Чья-то тень легла поперек камней и поперек Машиных ног. Она подняла взгляд и, конечно же, увидела никакую не фею, а того парня, хозяина механического чудовища. Парень хмурился.
Впрочем, нахмуренные брови его ничуть не портили.
Правильные черты лица, большие темные глаза, прямой нос…
Красивый абориген, ничего не скажешь.
Маша отчего-то, несмотря на все пережитое, вдруг почувствовала себя легко и свободно. Защищенной себя почувствовала. Совершенно от всего.
– Привет! – сказала она.
Парень ответил на незнакомом языке и протянул руку.
Дурак бы догадался, что он желает получить колокольчик. Но вместо колокольчика Маша протянула ему руку, и тот не потребовал снова добычу, а помог девушке подняться.
В глазах парня появился некоторый интерес, и Маша было воодушевилась. И зря. Оказалось, аборигена заинтересовало ее платье.
А что, платье как платье. Прощальный подарок матери Цаган. Синее. Отрезное по линии талии, с разрезом на груди, расшитое по горловине и по разрезу. Только мокрое, холодное и соленое…
Под ним – джинсы и футболка. На ногах – кеды. В кедах хлюпает.
Смутно припомнив книги Жюля Верна, Маша хлопнула себя ладонью по груди и сказала:
– Маша!
Парень хмыкнул, кивнул.
Сказал что-то своему железному монстру. А потом снова требовательно протянул руку, указав пальцем уже точно на колокольчик. На этот раз пришлось отдать.
Но даже после этого сожаления почему-то не возникло.
Маша широко улыбнулась незнакомцу, снова хлопнула себя по груди и повторила свое имя. А потом настойчиво указала на незнакомца.
– Изам, – представился он угрюмо. И добавил что-то на своем непонятном.
Маша перевела эту фразу как «Пойдем со мной! У нас впереди еще много интересного!», и направилась за своим спасителем. Хоть он ее и не приглашал. Парень подошел к поверженному монстру и указал на него.
И что бы это значило? Она в ответ пожала плечами.
Тогда парень конкретизировал вопрос, насколько смог: указал сначала на ее еще даже не думавшее сохнуть платье, а потом на белую в бурых грязных пятнах шерсть.
Понятно. Козлоногий вышел из моря. У девушки платье мокрое, значит, она тоже из воды недавно. И теперь он будет думать, что Маша привела страшилище на этот берег!
Еще чего не хватало! Маша замотала головой.
Парень поджал губы и потопал по берегу в сторону засевшего в соленых камнях транспортного средства.
Желания в одиночестве находиться в компании мертвого козлоногого у Маши не было, и она побрела следом за Изамом. У него была красивая загорелая спина, и нож у бедра больше походил на меч. А волосы парень забирал в хвостик. Густые такие, черные как смоль волосы, которым могла бы позавидовать любая красавица…
Меж тем предмет ее внимания деловито оттащил трупы в сторону и сам углубился в изучение содержимого грузовой части машины. Его железное чудовище стояло рядом. Маша ждала, что он заберется в кабину и попробует завести транспорт, но нет. Удостоверившись, что больше ничего ценного у бандитов не было, парень завернул колокольчик в очередную грязную тряпку и показал Маше, что намерен идти в сторону той самой горы, которую она приметила, только-только выбравшись из морских вод.
Неужели машина сломалась безвозвратно?
– А мы что, пешком пойдем? Не поедем? – усталость брала свое.
Маша потыкала на всякий случай в ее сторону пальцем, но Изам не внял.
Пожал плечами и преспокойно пошел своей дорогой. И его железный монстр потопал следом.
Маша думала несколько секунд. Этот парень, по крайней мере, не начал ее сразу убивать. А мог бы. И, собравшись с силами – «А много их у меня, оказывается!» – она поспешила за ним.
Их путь далеко отклонился от линии прибоя. Шли по склону, извилисто. Маша пригляделась и поняла, что они уже некоторое время идут по тропе.
Платье высохло, складки затвердели. Смыть с себя пот и соль казалось первоочередной задачей. Мечты! Сколько еще впереди километров, предположить было трудно. Тропа змеей вилась по склону, а потом начала забирать круто вверх.
Изам топал как ни в чем не бывало. И оставалось только злиться, что у нее самой сбивается дыхание и камни все время норовят вывернуться из-под ног…
И только посмотрев вверх, она поняла, что цель их путешествия близка. Там, выше, виднелась грубая древняя кладка, обломки колонн и стен, корявые бреши то ли окон, то ли бойниц.
Город? Или все-таки огромная крепость? Сколько же труда древние строители в нее вложили?
Да и не только древние. Приглядевшись, Казакова отметила латку брешей: камни на ремонт стен пошли немного другого цвета. Нынешние хозяева крепости не думали ее реставрировать. Им, как и тем, кто когда-то воздвигал ее, важна была надежность и неприступность. Даже тропа эта. Ее нарочно не стали укреплять, расширять и снабжать перилами для того, чтобы потенциальному врагу было трудней забраться.
Впрочем, если у врага тоже будут эти механические монстры, то о серьезности препятствий можно будет поспорить. Даже зависть берет, как легко железный зверь взбирается по тропе.
Тропа заканчивалась низкой калиткой, вмурованной в стену. Охранял ее еще один полуодетый абориген, вооруженный арбалетом. Правда, постарше Машиного провожатого. Дежурство, похоже, выдалось спокойным, охранник явно скучал, а при появлении Изама и Казаковой оживился.
Парень сказал охраннику пару слов, и они с Машей и механозверем не задерживаясь прошли внутрь, на залитый солнцем просторный двор.
Там посреди площадки схватились в нешуточном поединке еще два механических существа, размером примерно по пояс взрослому человеку. Вокруг собралась небольшая толпа. Люди шумели, тыкали в борцов пальцами и громко что-то обсуждали.
Прибывшее с Изамом чудище чинно замерло у стены. Сам парень указал Маше на толпу, словно тоже пригласил полюбоваться. Ну что же. Все равно она пока еще не знает, куда податься и как с ними со всеми говорить. Но битва механизмов Казакову прельщала мало. Может быть, в другой раз, в других обстоятельствах, после обеда, например. А пока сил не было, чтоб любоваться. Девушка прислонилась к стене и бездумным уже взглядом следила за людьми и механизмами. Удивлялка у нее точно отказала.
Маша оглядела толпу. Увидела, как Изам подошел к невысокой худощавой женщине лет тридцати на вид, одетой в песчаного цвета комбинезон и линялую футболку. Женщина глянула на подошедшего доброжелательно, привычным жестом завязала длинные черные волосы в узел на затылке, уперла худые руки в бока и широко улыбнулась. Ничего особенного внешне, если не считать манеры улыбаться во все тридцать два зуба. Так в России американцев вычисляют: визгливый голос и отработанно-широкая улыбка. «Хотя тут еще особенности артикуляционного аппарата для произнесения английских звуков надо учитывать. У нас же нет таких звуков, как… Что за бред я думаю? Наверное, это чтоб с ума не сойти», – сама себя прервала вдупель уставшая журналистка. Изам сказал что-то тихо «американке». Женщина кивнула, и тут же ее взгляд встретился с Машиным. Она улыбнулась уже Казаковой, улыбка подчеркнула худые скулы, еще раз убедив Казакову в американистости визави. Женщина выбралась из толпы, подошла и деловито заговорила – как оказалось, она перебирала варианты языков. И среди этих вариантов каким-то чудом оказался английский! Маша с облегчением ответила «Йес!» и тем для себя временно решила проблему языкового барьера.
– Мэри Лу, – представилась новая знакомая.
– Маша Казакова. Я из России.
Мэри нахмурилась, обдумывая ответ. Потом осторожно поинтересовалась:
– С Терры?
Терра – это, кажется, по-латыни. Или по-испански? Но так действительно иногда называют Землю. И Казакова кивнула. Потом спохватилась, спросила:
– А что это за место?
Она и не предполагала, что на такой простой вопрос может последовать столько самой разной информации. «Хотя чему я удивляюсь после всего, что со мной случилось?!» – вяло возразила Маша самой себе. А женщина заливалась соловьем:
– Это Аррет. Про страну не спрашивай. Здесь нет стран в привычном понимании. Вообще, неприятное местечко. Сочувствую тебе… мы сейчас в Форте, на берегу Красного моря. Мм… юго-западное побережье. Эти развалины – крепость царя Ирода Великого, Масада. Во всяком случае, это единственный вариант, который пришел мне в голову. Если присмотреться, то и непрофессионалу видно, что тут многое выстроено было по римским образцам. Хотя, конечно, наши потом еще настроили… для своих нужд. Будет интересно, я тебе здешние термы покажу. На Аррет мозаики сохранились просто замечательно. Эх, отснять бы…
Мэри говорила быстро, и Маша понимала далеко не каждое слово. Но самое главное уяснила. Аррет. Красное море. Масада. То есть Форт. Интересно, откуда такое название? Кстати, эта Мэри ведь тоже с Терры. Вот бы о чем спросить…
– А вы откуда? Тоже с Терры? И как вы тут…
Мэри посерьезнела:
– Знаешь, Маша, рано мы с тобой разговорились. Давай я тебе покажу, где можно отдохнуть, а потом соберется штаб… там наверняка будет что спросить. И мы тоже сможем задать вопросы. Чтобы не отвечать всем желающим по очереди, – она чуть улыбнулась. – Может быть, твое появление здесь что-то значит.
Понятно. Что тут не понять? Пришла какая-то непонятно откуда, непонятно зачем. Вопросы задает. Действительно, лучше подождать и расспросить позже, с пристрастием. Знаем, проходили…
Только вот беда, убежать из этой крепости вряд ли получится. Да и некуда бежать. Так что остается надеяться на лучшее. И довериться Мэри Лу. Тезке англоязычной…
Комнатка, в которую привели Машу, оказалась жилой. Свечка в битой чашке, чайник – медный с двумя носиками, мятая железная кружка. В углу фанерный ящик, обклеенный какими-то яркими этикетками. На ящике зеленый походный рюкзак и одеяло. В углу у окна – низкая кровать. Может, даже совсем без ножек. Маша как-то писала репортаж о людях с городской свалки. Чтоб взяли в штат в редакцию. Так там, у интеллигенции свалочной, в хоромах примерно такой же набор из разномастных предметов. Тут гораздо чище, конечно. Но стиль «я тебя слепила из того, что было» сохраняется.
– Это моя комната, – снова улыбнулась Мэри. – Отдыхай. Здесь ты в безопасности. Я приду часа через четыре, когда разведчики вернутся. В чайнике есть вода. Если хочешь умыться, то техническая вода за ширмой.
«А панибратская манера разговора с «тыканьем» – следствие отсутствия личного местоимения формы второго лица множественного числа в английском», – отчего-то подумала Казакова, когда Мэри Лу ушла.
Ширма отгораживала угол комнаты и представляла собой серую холстину, перекинутую через веревочку. Веревочка отгораживала маленький угол, дальний от двери. Ткань до пола не доставала.
Маша налила в кружку из чайника воды. Жизнь потихоньку налаживалась. Есть четыре часа, чтоб поспать. Вау, как говорят за океаном…
Разбудил Казакову высокий мужчина восточной внешности. Мужчина кавказской национальности, сказала бы Маша, будь она на Терре. Только очень широкоплечий и мускулистый. Без признаков сытой жизни: ни живота, ни щек, ни сального взгляда. А так – вот кепку ему на голову и пару персиков в руки – дядя Фархад с овощного рынка.
Он потряс Казакову за плечо и сказал на чистом русском:
– Пора идти. Штаб собрался. Если нужна другая одежда, у Мэриш должна быть в том шкафу. Я – за дверью. Побыстрей. Да, зовут меня Фархад.
Без акцента, без восточной распевности и слов-паразитов. Только имя Мэри Лу переиначил на свой манер. Умытая и отдохнувшая Казакова снова стала замечать детали как профи. И любопытство тоже зашевелилось. Тут хоть говорить будем, а не сразу драться или замуж за покойников. «Интервью – мое сильное место», – сказала сама себе Маша, приободрившись. Бурый комбез военного образца из шкафа хозяйки комнаты был чуть-чуть широковат в талии и узок в груди. Мужской же, но по росту – самое оно. Кеды бы еще другие, но и на том – спасибо.
Штаб: Мэри Лу, Фархад – громадина такой оказался, кстати, Казакова ему едва доставала макушкой до подмышки – и еще четверо мужчин разного возраста и внешности сидели на низких сиденьях в полупустом круглом зале. Стола в центре не было, зато макет Масады и окружающих окрестностей был искусно вылеплен из чего-то вроде обожженной глины. Горы, пустоши, крепость, все вокруг вытянутого водоема, для наглядности обильно посыпанного солью, похоже. По ней и планы чертить проще, понятное дело.
Фархад встал у двери, отрезав путь к отступлению.
– А вот и наша новая гостья, – Мэри Лу поднялась и улыбнулась. Только она. – Расскажи, кто ты и откуда. Начни сама, а мы спросим потом то, что будет непонятно. Не молчи, пожалуйста. Мои коллеги могут неправильно это понять.
Казакова рассчитывала на другой формат общения, но выбирать не приходилось.
– Боюсь, мой рассказ покажется им еще более невероятным, – начала девушка, но осеклась, английский знала не настолько хорошо, а тут монстры, духи, зомби, возмездие, вымирающее племя. – Но вы не поверите.
Американка перевела, и все вокруг почему-то хмыкнули.
– Подожди, Мариш, – заговорил Фархад. – Вот так будет лучше. – Он подошел и надел на руку, на запястье Казаковой тонкий металлический ободок. У самого на кисти такой же, она заметила его, еще когда Фархад тряс ее за плечо. В центр зала у макета мужчина поставил тот самый колокольчик, который Маша уже встречала. – Говори сейчас, – это он уже Казаковой непосредственно.
– А что говорить?
– Рассказывай. Теперь тебя все понимать должны.
– А, Фархад, ты опять! – взвилась Мэри Лу. – Их нельзя использовать, мы должны просто уничтожать! Выбросить!
– Уймись, женщина, я кузнец, и я сделал полезную вещь из дряни!
– И она работает, – отозвался один из мужчин. – Мы все тут прекрасно понимаем вашу семейную сцену, Мэри. Но давайте ближе к делу. Фархад отрезал кусок от этого… артефакта, как ты их называешь, и сделал… – человек пожевал губами, подбирая нужное слово.
– Переводчик, – подсказала Казакова.
– Да, пусть так, – кивнул мужчина и продолжил. – Вещь полезная, и не надо тратить время на то, чтобы понять, что нам подкинула судьба в лице бандитов-промысловиков.
– Сталкеров, – снова влезла Маша. – У нас их сталкерами называют. Если я вас правильно поняла.
Одновременно она поняла, что и в этом мире не без чудес: точно такой же браслет был на руке Мэй. Один из колокольчиков Лотосового дворца застыл там в первый же момент. Сестра рассказывала. Может, это она и послала подарочек вдогонку Маше. Значит, дошла до Мертвого моря в мире Альтерры. Наверное.
– Вот и рассказывай, Маша, – одернули осмелевшую девушку. Тебя сейчас все понимают.
– Ладно, вы сами напросились, – и Казакова применила свою самую обезоруживающую улыбку. – Два дня назад, 22 июня, я приехала на станцию Нижний Баскунчак, чтобы сделать большой материал для своей редакции о жизни в глубинке…
Пока Маша Казакова говорила, никто ее ни разу не перебил, и рассказ бредом не обозвали даже после окончания. Хотя многое ей самой казалось невероятным. Особенно если проговаривать все вслух.
– А козлоногий? – спросил заросший до глаз рыжей бородой коренастый мужчина. Про него и сказать-то нечего, только разве, что на гнома похож.
– А кто это? – Маша не поняла сути вопроса.
– Та тварь, которая вылезла из моря за тобой следом, – пояснила Мэри Лу. Похоже, все присутствующие уже были в курсе обстоятельств Машиного появления.
– Не знаю, что сказать, – развела Казакова руками. – Я таких чудищ впервые вижу.
Все переглянулись. «Гном» даже глаза выпучил: белки ярко сверкнули из рыжих зарослей на лице.
– Это самая удивительная вещь в твоей истории, – первой справилась с эмоциями Мэри. – А про Спасителя ты тоже ничего не знаешь?
– В смысле? Ну как, – дернула плечом девушка, – как все, на уровне общих знаний. Спаситель, это тот, кто кого-то спасает. По маме я православная, даже крещена в детстве. У нас в университете был курс по истории религий мира. Оттуда, в основном. Ну, еще Рождество, Пасха.
Тут Казакова осеклась. Вот тогда она почувствовала, что такое «в воздухе повисло напряжение».
– Поподробнее, пожалуйста, – делано-спокойным голосом попросила американка. Маша отчетливо услышала лязг металла. Кто-то сосредоточенно работал молотком во внутреннем дворе крепости.
– Вообще-то я не религиозна и веротерпима, – осторожно начала Казакова.
– Когда он придет? Когда? С какими силами? В каком образе? Говори! – рявкнул «гном».
– Да я откуда знаю?! – отшатнулась девушка. И тут же уперлась в грудь Фархада, предусмотрительно стоявшего у нее сзади. – Второе пришествие Христа же символизирует конец цивилизации. Там же сначала Антихрист должен воцариться вроде. Потом Армагеддон – финальная битва добра и зла. И все грешники погибнут. Как-то так.
– Что за хрень она несет? Уважаемая Мэри Лу, ты что-то пояснишь? – рыжий все не унимался.
– Постараюсь, уважаемый Иржи, – и американка придвинулась ближе. – Маша, пожалуйста, будь сейчас честной и точной. От твоих ответов зависит твоя же жизнь. И не только твоя.
Она делала большие паузы между фразами, словно подбирала код, а не слова:
– Кто для тебя Спаситель?
Казакова вздохнула – ожидала чего угодно, но не допроса с пристрастием о вероучении – и начала:
– В общем, так. Спаситель – это в первую очередь Христос (или Сын Божий, что его сути, видимо, не меняет), то есть сильный человек, осознанно пожертвовавший собой ради людей. То есть принявший любую участь с открытыми глазами, не требуя взамен ничего, никакой благодарности. И в то же время его поступок касался его самого. Он никому ни себя, ни свои принципы не навязывал. Он есть – и этого для многих было уже достаточно. Я ответила?
– А поконкретней, – не унимался Иржи-гном.
– Ммм, не совсем понимаю. Вы тогда формулируйте конкретнее. Для меня то, что я сказала, – предельно конкретно. – Казакова даже обиделась слегка. За подобный ответ она получила «зачет» автоматом в свое время, помнится. У препода-коммуниста, между прочим.
Но тут было потруднее.
– Я не Папа Римский, чтобы знать времена и сроки второго пришествия Христа. И вообще думаю, что это метафора. Спаситель – это не регулярное явление, и ничего не повторяется. Когда-то он был нужен для того, чтобы направить человечество на какой-то определенный путь, и он это сделал. Сейчас единого Спасителя быть не может. Мне кажется, что сейчас-то самое интересное время наступает, время локальных спасителей. То есть каждый сам себе спаситель, в первую очередь потому, что мы все время о судьбах мира беспокоимся, не наведя в своем огороде порядок. И мир достаточно активно подталкивает нас к этому осознанию. К тому, что ответственность за спасение лежит на нас самих. Столько инструментов для этого дано. И давно. Теперь пора начинать этими инструментами пользоваться.
– Достаточно, – резко прервал Казакову Фархад. – Тут все ясно? Или еще вопросы есть?
– У меня есть, – заявила женщина, – но это уже никак нашего дела не касается. Она безвредна. Или безумна, как хотите. Ни знаков, ни амулетов нет, ни на ней, ни на ее одежде. Я проверила.
Так вот зачем все гостеприимство, с поспать-помыться-переодеться! А Маша-то подумала, что хоть тут какая-то родственная душа.
– И еще я ей верю потому, что сама пришла через соленое озеро из ее мира, и тоже 22 июля по ее календарю. Кто-то посмеет заподозрить меня в шпионаже?
– Вопрос решен, я полагаю, уважаемая Мэри Лу, – пробурчал рыжий, и все потеряли к Маше интерес.
Американка взяла девушку за локоть и вывела за дверь.
– Погуляй пока, дорогая, подыши морским воздухом. После совета я с удовольствием с тобой поговорю. И не выходи из крепости. Сама знаешь, там всякий сброд и стреляют. И идти тебе тоже некуда, похоже. И, кстати, спасибо за новое слово «сталкер». Нам очень пригодится.
И тяжелая дверь закрылась у Казаковой перед носом. По полутемным коридорам обиженная пренебрежением девушка добрела до открытой площадки. Там дежурил уже знакомый ей парень, Изам. Ему, похоже, тоже особо нечего было делать, и чтобы скоротать время на посту, он поигрывал маленькой блестящей пластинкой – пускал солнечных зайчиков. Глянул на Машу, улыбнулся, но ничего не сказал.
Маша подошла к самому краю площадки, узкие неровные бойницы-щели были словно подправлены недавно. Глянула вниз. Не так уж и высоко. Но прекрасный обзор вокруг. И как-то все сразу сочеталось в пейзаже: и горы, и море удивительного цвета, и пустыня тут же, и оазис виден, и что-то похожее на жилые строения, и подобия полей. С башни хорошо был виден и внутренний двор Масады, где уже не дрались маленькие роботы, а большие их собратья виднелись то тут, то там. Кто-то занят работой, кто-то чинно стоит у стены. И все какое-то размытое, словно подернутое дымкой горячего танцующего воздуха. И солнце, солнце. Столько солнца!
За предыдущие сорок восемь часов Маша как-то привыкла к событиям в темноте, ночью. Здесь же свет заливал все вокруг, и от этого-то света девушка просто терялась. Так и стояла она молча, подставляя лицо солнцу, когда ее окликнула американка.
– Дорогая, держи кепку, а то тебе просто крышу снесет от солнца, – и протянула пятнистую фуражку с дырой от выдранной с мясом кокарды. У самой на голове было накручено что-то вроде арафатки. – Тебе идет, – подытожила тогда, когда девушка надела кепку. – Хочешь перекусить, кстати? Вывалился склад продовольствия, израильского, судя по набору продуктов. Где-то благословенный народ просчитался. Надо проверить, не просроченное ли. Странно же, чтобы у практичных евреев и вдруг продукты пропадали!
По округлившимся глазам Маши Говард поняла, что та в совершеннейшем замешательстве. Пришлось объяснять:
– На этой части Аррета две проблемы – полнейшая энтропия в мироустройстве и ожидание прихода Спасителя. Не буду рассказывать, как я сюда добралась из Северной Америки, но этот мир – двойник Земли-Терры географически и ее бредовый кошмар по сути. Тут всего полно, все время что-то происходит, что-то появляется и исчезает, разваливаясь. Трудно что-то сделать – не действуют сложные механизмы. Да, механоиды, которых ты видела, – это отрицание всех отрицаний. Вещи, подобные им, могут создавать люди с особым даром – маги слова. Как Фархад или как я. Сама до сих пор не пойму, то ли это знания какие-то определенные, то ли сила особая в человеке. И очень часто сюда, на Аррет, вот из этого моря выносит непонятные предметы с волшебными свойствами. Будто кто-то их сбрасывает в трубу пневмопочты, а мы на другом конце этой трубы.
Мэри Лу продолжала объяснять, разломив пополам большую квадратную лепешку с множеством дырочек, хрупкую и ломкую, пресную, как оказалось. Отдала половину Маше, половину Изаму. Тот кивнул и продолжал пускать зайчиков, периодически вглядываясь в даль. Казакова уяснила себе, дожевав, что от Изама не дождешься больше пяти слов за час и что находится она в крепости, охраняющей зону особого внимания всех существ ближайшего полушария. Побережье Смрадного моря – «одно из исторических названий Мертвого моря на земле, кстати» – место, где можно найти что угодно и для чего угодно, сказочно разбогатев или сдохнув. Бандиты и просто искатели наживы регулярно прорывают кордоны и пытаются утащить что-то из артефактов. Эти волшебные штуки очень ценятся местными. Аборигены их используют в своих магических ритуалах. Чтобы людям жилось чуть полегче в этом проклятом мире. Или для корыстных целей, разумеется. Дикари, сама понимаешь. А появиться тут может что угодно.
– Вот в этот раз сухпайки появились, кстати, – улыбнулась Мэри. – А в прошлый раз – твой колокольчик-переводчик. Однажды нашелся рубин величиной с кулак.
– И что вы с ними делаете?
– Мы – отправляем обратно в море. Оттуда их если и можно достать, то очень трудно. И все попытки работать с этими окунутыми в соленое море вещами оказывались у местных колдунов неудачными. Вся сила остается в морской воде, шаманы получают просто бесполезную безделушку. И жутко злятся на людей Сокола за это вредительство, – Говард рассмеялась. Что-то неуловимо знакомое проскользнуло в ее смехе. – Я много наблюдала и пришла к выводу, что, с одной стороны, здесь появляются потерянные или уничтоженные вещи. Даже город исчезающий встречала – как «Летучий Голландец» на Земле, – только целый город. С другой стороны, может появиться что-то совсем непонятное: всех моих знаний не хватает, чтоб определить. Может быть, даже что-то внеземное, из других измерений.
Такое Казаковой представить было сложно, и она просто слушала, отметив, что Мэри говорит – не остановишь. «Видно, снова мой дар сработал. Или… о ужас! Это тоже моя сестра?!» – мысль так поразила девушку, что она даже жевать перестала.
– … может просто само исчезнуть, но обычно…
– Мисс Мэри, ты сколько лет назад здесь появилась? – перебила Маша. – 22 июня какого года?
Собеседница смутилась, но быстро взяла себя в руки, отшутившись профессионально:
– О, дорогая, ты словно о возрасте меня спрашиваешь! Тут, очевидно, время идет по-другому. На Терре же был 2012 год. От Рождества Христова. Про которого здесь не знают, а зря. Параллели с последними временами очевидны даже грамотному атеисту. Но мне об этом не с кем было поговорить, тезка. Пока не появилась ты. А теперь…
Но последние слова Казакова пропустила мимо ушей. С хрустом догрызла мацу, отряхнула руки и заявила безапелляционно, подражая манере своей собеседницы:
– Сочувствую, но дальше можно не рассказывать, дорогая. Я здесь ненадолго. Собираюсь вернуться домой.
И тут Говард схватила Машу за браслет на запястье, другой рукой прикрыла свой и произнесла по-английски:
– Я тоже. Сегодня ночью.
Казакова почувствовала себя одураченной, даже не успела оказать сопротивление. Но объяснений не последовало. Женщина отпустила руки и как ни в чем не бывало защебетала по-русски, как казалось Маше:
– Увидимся вечером за ужином. Нам еще в ночной караул.
Тут внизу что-то рухнуло с грохотом, и зычный голос Фархада воззвал, перекрикивая другие голоса: «Мериш! Мерии-ыше!» Дальше шли экспрессивные высказывания на непонятном наречии. Казакова скорее почувствовала, чем поняла: что-то сломалось, и нужна была помощь мага слова. Мэри Лу развела руками: «Здесь все время что-то ломается!» – и поспешно ушла.
Маша же стояла, прислонившись к горячим камням стены, и думала. Нет, она не обдумывала план побега – тут же, похоже, никто не держал. В голове третьи сутки не высыпающейся девушки осколки и обрывки мыслей вертелись вокруг нескольких вопросов: «Что им всем от меня надо? Почему я здесь застряла? И как Мэри Лу меня так быстро раскусила? Чего этот Изам все зайчиками забавляется? Я высплюсь когда-нибудь? И вообще!..» Постепенно эмоции уходили, и план возвращения домой, в свой мир, в свою реальность занимал девушку все больше.

Глава 2

Фархада все раздражало. Он вымотался, когда клепал из проклятого колокольчика браслеты: заклятие на нем лежало сильное или вообще сделана эта штуковина была не из настоящего металла, а из куска какой-то необычной материи. Но сил работа потребовала столько, сколько обычно Фархад тратил на ремонт каменной стены. И стена эта тоже рухнула, как обычно в строго означенное время падала каждый день. Только место провала менялось. Тоже ежедневно.
Сегодня пролом повредил водоводную систему, и еще и троих механоидов завалило под этим обвалом. Пришлось вручную откапывать, возиться с их узлами, что-то просто удалять – так покорежило детали, и потом каждый раз, когда меха оживляешь, голова болит полдня. Мариш же где-то в облаках витает.
– По голове погладь, как ты умеешь, – просишь ее, – раскалывается жутко.
Она пальцами по волосам просто пробежала, боль сняла – и все, опять мысли где-то далеко. Посмотрела только как-то пронзительно, даже со злостью вроде бы. Словно решает про себя что-то важное, а ей мешают. Нежной пери она никогда не была, но странно все же. Раздражает. Как любой нормальный мужчина, Фархад был прост, и неясности женские его злили.
То на шею кидается, словно прощаясь, то смотрит зло, с прищуром. Взяла бы да просто все рассказала своему мужчине, ведь сколько времени мы уже вместе, знает ее Фархад всю, от родинки на виске до двух ямочек пониже поясницы. Независимость пытается сохранить!
Даже сейчас сидит рядом, ложку в пальцах вертит, отвечает в тему, а сама смотрит в дальний конец столового зала. Там две ханум мелют зерно: у одной механоид скрипит, у другой бряцает немного. Сами бы могли отладить, курицы безмозглые, так нет же, придут, когда все совсем сломается и только останется разобрать на железки. Бабы, они и есть бабы. Кстати, куда Мэриш делась? Только что здесь была.
День клонился к закату, и если бы не противное чувство опустошения, обычное после работы с заклятыми штуками, закат был бы прекрасен. Наверное, потому, что конец дня несет покой. В том, что день прожит, каким бы он ни был, убеждает пламенеющий диск солнца, касающийся пыльного горизонта. В прошлом можно быть уверенным: ты его видел, трогал, участвовал, даже создавал. Твои пальцы помнят, как туго прилаживались его детали одна к другой, но результат уже виден. А рассвет что? Эфемерен, как будущее. До него не все доживают, да и что он принесет, этот рассвет, – неизвестно.
В такой час Фархада обычно тянуло на размышления и поэзию, но сегодня закатное солнце почему-то напоминало костер. Головная боль делала этот свет еще и похожим на отблески пламени, в котором обещали сжечь Фархада белорясники, как мерзкого колдуна. И сожгли бы, по доносу пьянчужки соседа, не заплатившего за работу кузнецу Фархаду, если б не появление Мариш… Но куда она теперь исчезла-то? У него на вечер были планы с ее участием, а тут… Не раздражает, злит уже эта несносная, тощая, непокорная, любимая Мари-ханум!
– Иржи, – окликнул он проходившего мимо «гнома», – ты Мэри не видел?
Тот ухмыльнулся в рыжие усы. Но открыто смеяться над превосходящим его в полтора раза Фархадом-кузнецом не решился. Только съязвил:
– Ты совсем потерял голову от любви, уважаемый? Ты же сам отправил ее с новенькой в дозор! Она от тебя приходила и сказала, что ты заболел: головой маешься после ремонта стены и железяк. Видно, совсем замаялся, слабая стала голова, ничего не помнит!
И тут же остряк отскочил, едва увернувшись от затрещины.
– Ничего я такого… – И тут Фархад все понял! Но надо же было держать лицо: – Ах да, точно. А идти мы должны были к южному краю, где море ближе всего. Мне еще поручалось провианта из новых запасов привезти. Да-да!
– Во, вспомнил! – заржал Иржи. – Знать, голова встает на место понемногу.
Фархад уже развернулся было, чтоб уйти побыстрее, но для солидности резко взмахнул рукой пред самым носом рыжего. Тот шарахнулся и шлепнулся на пол, запнувшись о мешок с песком. Сверху на него ручьем полилось содержимое такого же, соседнего, плохо завязанного мешка: серый, смешанный с солью морской песок засыпал Иржи-интенданта по самые уши. А нечего мешки в коридорах хранить! Им место на стенах крепостных. Пусть сам носит, раз механоидам не доверяет и «железяками» до сих пор называет!
Под навесом у стены не хватало двух железных слуг. Такого удара Фархад не ожидал! Его Мариш и этот смазливый юнец! Ревность вскипела мгновенно, и разум замолчал, ошпаренный.
– За мной! – крикнул Фархад своему меху, и тот, отозвавшись на голос хозяина, шумно ожил, зажег фонарь-глаз и двинулся за раздувающим ноздри человеком в буро-пятнистой форме солдата НАТО времен «Бури в пустыне».
…Армейский комбез – штука удобная, но бесформенная. Особенно, если он слегка великоват. Но, как поняла Маша, о моде на Аррете не думали. Тут не до жиру. Быть бы живу. Армейский порядок, поддерживаемый в Форте, противостоял постоянно разрушающемуся миру. «Вот интересно, – думала Казакова, шагая за Мэри Лу в таком же мешковатом комбинезоне по темной тропе, – а эта самая энтропия на человеческие системы и отношения действует? Или это только искусственных систем касается?» Но чтобы думать и философски рассуждать, необходимы время, силы и то, что называют паузой. В новом мире, похоже, такие сочетания случались редко. Идти, спотыкаясь, по неизвестной тропе, освещаемой с двухметрового железного шагальщика тусклым фонарем-кепкой, и думать о судьбах мира, чужого тебе мира – это надо уметь!
– Теперь тихо, – резко остановилась Мэри Лу. – Гаси фонарь и возьми нас на плечи, – это уже говорилось механоиду. Тот подчинился, и Маша вздрогнула, когда железные клешни неожиданно подхватили ее за талию и подняли над землей. – Мы сходим с тропы и идем к морю, – пояснила Говард. Маше или своему меху – пассажирка не вдавалась в подробности. – Затем, если ты права, мы ныряем в море, и скажи Аррету «прощай!». А если нет, то меняем одежду и идем за продуктами к новому складу.
Казакова молчала. Сидеть на жердочке-плече было не слишком удобно, пришлось ухватиться за что-то торчащее сбоку. Как оказалось мгновением позже – за ствол автомата.
Механоид с ношей не сделал и десяти шагов в темноту, как ствол пригодился по его прямому назначению. Что-то черное метнулось ему прямо под ноги и тут же отскочило. Казакова почувствовала вибрацию, несколько ударов по ногам железного солдата, он задергался, завизжал натужно, силясь преодолеть препятствие, и неуклюже, с надрывным скрежетом стал заваливаться набок.
– Прыгай! – закричала Говард. – Засада!
Сама она что есть силы потянула голову механоида на себя, и ей удалось изменить траекторию падения машины. Мех сложился пополам, рухнув на ноги, голова с фонарем и стволом остались целыми.
– Ручное! – Мэри Лу схватилась за гашетку и дала короткую очередь в темноту. – Держись возле меня! – Это уже Казаковой. Та не возражала. Как ни странно, но в мире Аррета, похожем на кинофантастику про постъядер, она чувствовала себя увереннее, чем в магическом мире Мэй. Может, фильмов насмотрелась, может, дом был отсюда ближе, но пока тем не менее она знала, что делать. Пригнувшись, добралась до американки, встала сзади, прикрывая спину, и надеялась, что сможет вовремя заметить движение в темноте, чтобы крикнуть, предупредить, не дать обойти их с тыла.
– Уходим! – крикнула Говард, но тут же сзади с тропы полоснуло огнем. Засел кто-то с огнеметом? Теперь назад надо только прорываться с боем. Но с одним автоматом на двоих? Да и тот прочно закреплен в голове механоида…
А из темноты на них наступали. То справа, то слева раздавались громкий хриплый смех и сдавленная ругань. Женщин явно ждали, готовились. Говард сначала стреляла короткими очередями на звук, но быстро перестала. Экономила патроны. В ответ им не стреляли.
– Нам надо продержаться до прихода наших, – караул каждые два часа, и шум могут услышать в крепости, – ободряющее шепнула она Маше. – Держи нож наготове, нас, похоже, будут брать живьем. Будут кидать ловчие сети.
– Я не… У меня нет ножа, – прошептала девушка. Лучше бы промолчала. Говард выругалась в ответ, но русский мат все же выразительней англоязычных ругательств.
– Тогда просто держись рядом и не дергайся, если поймают в сеть, – наконец уже по делу сказала Мэри Лу.
А глумливый смех и голоса приближались. Трое, четверо, может, больше. Затем стали метать что-то вроде «зажигалок» – нечто бурое, похожее на камень прорезало темноту, а ударившись о землю, раскалывалось с хлопком и горело. Взрыва большого не было, но зато беглянок обложили, как волчиц, – горящим кругом. Теперь они были как на ладони. Таиться смысла больше не было, и бандиты шли уже почти в лобовую.
Взметнулись тучи песка, вспыхнули фары, и на женщин рванули четыре самоходных агрегата. Ржавые рамы, большие колеса, кузова из плохо пригнанных, но толстых листов железа, а на каждом по два-три ствола! Они шли на таран, но разворачивались и шли по касательной, одни за одним, то справа, то слева, то объезжая сзади, выматывая душу и заставляя тратить патроны впустую.
– Если это адепты Спасителя, да еще и неофиты-отморозки, то нам надеяться особо не на что, – говорила Говард, отстреливаясь, – а если банда Самума, то можно будет поторговаться.
– Да, злые гопники, они хуже всего, – наверное, невпопад согласилась Маша, лишь бы не молчать.
– А ты девственница? – Вопрос был задан странный, но самым обыденным тоном. Между двумя короткими очередями. – На всякий случай хочу сказать, что тут товаром может быть что угодно. Нужно знать весь расклад. Или ты предпочтешь плену героическую гибель?
Ответить Казакова не успела.
Первый из пустынников подошел очень близко.
– Этого я точно сниму! – злая радость Говард играла в голосе. Она прицелилась в темную щель вражеского триплекса. Но тот резко развернулся, и куча песка, поднятая шинами и ветродуем на корпусе страшного сна автопрома, застелила глаза снайперше. Женщины зажмурились, и этого мгновения хватило нападавшим, чтобы выстрелить залпом из нескольких ловчих сеток.
Одна из них повисла на стволе поверженного меха, груз второй угодил в грудь Мэри Лу и свалил ее. Третья накрыла Машин бок, спутав ноги. Все. Конец? Бандиты считали именно так, они попрыгали со своих авто и бросились к жертвам. Казакова отчаянно барахталась, стягивая свободной рукой сеть. Говард хрипела и кашляла, силясь вдохнуть. Кто-то из песчаников уже тянул ее за ноги, и она вроде даже чувствовала его дыхание, шумное, горячее, смешанное с запахом несвежего мяса. Но тут со стороны тропы новая пулеметная очередь распугала уже празднующих победу злодеев. Они отскочили к машинам и развернули свои орудия в сторону неожиданной подмоги. А оттуда поливали огнем, не щадя боеприпасов. В ход шли и огромные булыжники.
Большой механоид поднимал с земли валуны и гальку и швырял в бандитов, а на верху машины пулеметчик кричал что-то под звук выстрелов. Что-то ритмичное, похожее на стихи!
– Фархад! – прохрипела Мэри Лу. – Его мех! – Она уже встала на ноги и разрезала сеть на Маше. – В другой раз сбежим, сейчас у нас тактическое отступление! Что смотришь? К Фархаду беги, пригнувшись!
Повторять не пришлось. Но когда женщины взобрались на его стальные плечи, оказалось, что троих даже этот мощный механоид не выдержит. Он сильно закачался, и Фархад, не раздумывая, спрыгнул вниз, прихватив с собой два больших палаша.
– Без сцен, женщина! – только и крикнул он. – Я не собираюсь быть твоим вечным должником.
Потом он глянул на перепуганную Машу и улыбнулся Мэри:
– Я рад, что ты с ней, а не с Изамом.
– Крикнешь моему меху «ту дай», как последнее оружие, – железным голосом сказала Мэри Лу. И поцеловала Фархада. – Там еще патроны остались. Я приду!
– Домой! – приказал механоиду кузнец, и тот быстро зашагал к Форту.
Ни Казакова, ни Говард не оглядывались, пока слышали выстрелы за спиной. Взрыва механоида Мэри Лу они так и не услышали, а потому и не знали, как из темноты прибрежных скал выехал еще один механоид, маленький и юркий, уже знакомый Маше. Один из пустынников, тот, что с ветродуем, подъехал к машине без страха. Человек, стоявший у меха, что-то сказал главе нападавших, тот кивнул и оскалился, довольный.
В пылу боя Фархад его совсем не заметил. Кузнец был подобен смертоносной стрекозе, так летали его тяжелые клинки, когда закончились патроны и он пошел врукопашную. Когда же он заметил приближающуюся машину из Форта, то удвоил силы. Он был уверен, что подходит помощь. Даже то, что это оказался мех Изама, его не расстроило. Он громко засмеялся и запел то, что помнил из песни про жаворонка. Ей его учила Мариш. Не в первый раз идти врукопашную против десятка врагов. Главное, что на сердце камень не лежит – его Мариш по-прежнему только его! Прочь призраков ревности! Без страха он повернулся к знакомой машине спиной и через минуту упал, оглушенный ударом железной лапы. Пустынники скрутили его и неплотно обмотали колючей проволокой, чтоб не дергался.
Очнулся Фархад под дырявым навесом, на голой земле. Он был не один. Еще двое торчали под тем же навесом, скрестив руки на груди, мерзли в темноте. Но на связанного никто не обращал внимания. Хмурый мужик, стоящий рядом, с ненавистью пнул угловатый камень. Тот не сдвинулся с места, и это почему-то показалось мужику крайне обидно.
– Гадство! – выругался он. – Машину мы потеряли. Но это ж полбеды. Потеряли колокольчик, вот где беда…
Второй, тощий, но какой-то благодушный, взглянул на него с удивлением, а тот продолжал:
– Эту магическую штуку нужно было найти и доставить лично пресветлому. Он ее, выходит, ждал. И дело-то казалось простым, как кусок соли: выследить черных искателей, устроить засаду на безлюдном отрезке побережья и забрать то, что по определению никому из смертных принадлежать не может. Откуда вообще взялся этот, Губитель ему в душу, мусорщик недобитый? Как догадался-то? Или, может, тоже ждал подходящего случая, чтобы ограбить искателей? Выходит, и он знал про артефакт… А уж откуда девка взялась… А, Алон?
Алон, второй, молчал устало. Огляделся, присел на камень. Привычно зашарил у пояса – видно, искал флягу, но ничего там не было. Потеряли они, видать, флягу. Первый хмыкнул:
– Жажда мучит, брат?
– Я устал. И пить хочу. Что не так?
Фархад предпочел сделать вид, что все еще без сознания.
– А как ты думаешь, что мы будем делать, когда нас допустят в лагерь?
– Ты что будешь делать, не знаю. А я, Рафад, спать завалюсь…
– Нет, брат. Не так… – Рафад посмотрел на свои грязные руки и поморщился. – Совсем не так. Пойдем мы с тобой, брат, к пресветлому отцу нашему, ибо нет для нас важней дела, чем держать ответ о том, как мы выполнили его задание… Короче, сейчас придем, святые братья соберутся и будут решать, какое нам выписать наказание за провал. Как ни крути, Битый-то уже того, ни за что не в ответе. А выходит так, что мы с тобой крайние…
– Это как?
– А так. Кто громче всех кричал, что дело плевое и что искатели драться не умеют? Ты, брат. И Битый был с тобой согласен. И если бы я не замолвил словцо, поехали бы мы только втроем… и все бы там полегли. А если бы послушали Ита и взяли бы самострелы, может, все бы иначе обернулось…
– Не знаю…
– Разуй глаза, брат! Бог-то милостив, а люди… Битого никто не любил. Может, и хорошо, что он так героически погиб… но уж поверь мне… найдутся люди, которые нам с тобой припомнят и те консервы, и монашка пришлого. Ладно, молчу.
– Что предлагаешь?
– Сам не знаю. Но вот если все будет, как я думаю, – Рафад нервно дернул плечами, – нам нужно договориться, что будем отвечать.
Алон медленно кивнул:
– Мохнатый зверь, вышедший из моря? Типа, сбылось пророчество? А как же? В святых свитках, как ведомо всем истинно верующим, говорится о деве, что выйдет из вод верхом на звере.
Рафад пожал плечами:
– Девка там тоже была. Пряталась в камнях. Она, наверное, ту штуку и забрала. Только куда потом девалась?
Алон изумленно уставился на приятеля, а тот криво усмехнулся:
– Как думаешь, брат, новость достаточно серьезна, чтобы нам простили потерю артефакта?
Но взгляд Алона стал совершенно отрешенным, пустым. Он смотрел словно сквозь собеседника, сквозь песчаные наносы и камни. Куда-то в даль, в свет.
Рафад даже устал ждать ответа. Но ответ оказался неожиданным:
– Раф… а вдруг это все правда? Вдруг это знамение? И значит, он скоро придет… и выходит, ты удостоился чести увидеть вестницу, – Алон лепетал с восторгом младенца, увидевшего грудь матери. – Раф… мы с тобой – вестники чуда! Это сам Спаситель помог нам! Позволил выжить, увидеть и понять! Случилось что-то поважней поисков одной-единственной магической вещи. Понимаешь? Они должны нам поверить! Давай поторопимся! Они обязательно должны нам поверить! Выходит, Пресветлый был прав!
Рафад только покачал головой. Не было смысла вслушиваться в восторженное бормотание старого приятеля. Главное, что они договорились о слаженных показаниях. В становище готовили ужин. Рафада это интересовало гораздо больше.
Кузнец тоже многое понял. И новое знание не обещало ему ничего хорошего. Оказаться дважды в лапах белорясников и выжить оба раза еще никому не удавалось.
«Может, я буду первым, – решил Фархад про себя, – а умереть однажды все равно придется. Хотя лучше бы попозже…» Шипы наручников из проволоки врезались в тело и не внушали оптимизма. Ерунда, конечно, для крепкого человека, да еще и привыкшего к ожогам, но…
– Братья, – подошел кто-то еще, Фархад не видел, кто именно. – Пресветлый старец Дарий хочет видеть вас. И трофей захватите.
Может, говорящий имел что-то другое в виду, но сапогом указал на Фархада. Прямо в спину.
Путь через становище оказался долгим. И Фархад многое успел вспомнить.
Тот, кто пожелал говорить с троицей, называл себя великим пророком, пресветлым старцем Дарием, он умел творить чудеса, и рядом с ним даже самые закостенелые язычники проникались чувством божественной благодати. Фархад никогда не признался бы, что улыбка Пресветлого оказывает на него такое же воздействие, как и на всех прочих. И страх снова увидеть эту улыбку, не устоять и упасть на колени, забыть все, чем дорожишь, потерять себя, раствориться в улыбке Дария холодной змеей зашевелился в душе. Нет, не поддаваться! Прошло несколько лет, и годы эти сделали тебя сильнее, Фархад! Кузнец, даже связанный и избитый, шел через становище ровно и независимо, украдкой глядя себе под ноги, чтоб не споткнуться. Алон и Рафад тащились следом. Они, кажется, забыли уже и об удобной лежанке, и о козьем молоке, о котором мечтали недавно. Но силы у всех были на исходе.
Однако сразу к шатру старца пришедших не допустили – одетые в чистые белые одежды воины Дария преградили им путь.
– Но нас ждут! – не слишком уверенно сказал Алон.
– Спаситель всех ждет, и вы подождете! – рявкнул ближайший к ним стражник. Трое других хмыкнули одобрительно – им понравилась шутка.
Правда, один из них узнал Рафада и сменил гнев на милость, предложив обождать у костра и отдохнуть, пока великий пророк закончит важный разговор.
Костер потрескивал совсем недалеко. Все трое направились туда. Пахло готовящейся похлебкой, слышались тихие голоса. Кто-то монотонно повторял вечернюю молитву. Алон и Рафад устроились на камне и тут же задремали. А Фархад предчувствовал неприятности, ныло избитое тело, страх грыз душу, и спать совершенно не хотелось. Он сидел совсем близко к шатру Пресветлого, всего в нескольких локтях. Охрана расположилась значительно дальше – на почтительном расстоянии. Пленный не собирался ничего подслушивать. Он собирался немного отдохнуть и подумать в тишине.
Однако же не получилось.
– Что же, почтенный Самум, – услышал он мягкий голос Пресветлого. Этот голос совсем не изменился. Фархад почувствовал, как у него на затылке волосы встали дыбом, словно у зверя. Сжал зубы сильнее, чтоб унять дрожь. – Я рад, что мы сумели договориться. Значит, не позже чем через неделю ты приведешь своих воинов к причастию…
– Если на то воля божья, святой отец. Вообще, среди моих парней и так многие почитают Спасителя. Спаситель дарит надежду. А как людям без надежды в нашем мире? Нет, никак без надежды.
Фархад и раньше слышал о самой большой и богатой банде старой свалки – банде Самума. Знал, что эти люди всегда неплохо вооружены, отчаянны и беспощадны. О самом Самуме в пустыне ходили легенды. Отчаянный, злой и удачливый. Жестокий, расчетливый. По одним сведениям, падок на роскошь, по другим – поборник кочевой жизни, где что-то большее, чем плащ на камнях, – уже роскошная постель. Бог для своих воинов. Но то, что этот великий человек сам заявится в лагерь к почитателям Спасителя, такое ему даже во сне не могло присниться. Если две этих силы решили объединиться, то значит, готовят серьезный удар по Ордену. Форт устоит, но удержим ли мы границы, подступы к морю? К «волшебному котлу», как называла его Мариш…
Не прошло и минуты, как полог откинулся, и из ярко освещенного шатра вышли двое. Оба – в чистейших белых одеждах.
Пресветлого Фархад узнал сразу – его всегда легко узнать. Высокий, прямой, еще не старый мужчина, каждый жест которого исполнен невесомой значимости и уверенности в собственных силах. Таким кузнец его помнил, таким пророк и остался.
А вот знаменитый бандит на его фоне сильно проигрывал. Был невысок, сутул, залысины делали лоб слишком большим, а руки Самум спрятал в рукава белой хламиды.
– Да славится имя Спасителя, – пробормотал он, уходя.
– Славится имя его, – ясно и чисто прозвучал голос старца.
В шатер пророк не вернулся. Обвел свой лагерь ясным взором, увидел ожидающих и сказал:
– Вижу, вы вернулись, дети мои. Вернулись с новостями. Прошу вас, зайдите в шатер…
– Она пришла!!! – очнувшись от дремы, воскликнул Алон. – Мы видели ее. Мы видели деву на звере!
Он сказал это слишком громко.
Обернулись охранники. Остановился Самум. Стихла молитва. Даже мирная беседа людей у костра повисла на полуслове.
Алон сглотнул и повторил уже тише:
– Дева вышла из вод на звере. Мы видели! Мы бы встретили ее. Но нам помешал человек из крепости на скале. Мусорщик. С ним было два механоида. Одного Рафад уложил гранатой, а второй расправился со зверем. Брат, ведь так и было! А мусорщик увел ее с собой. Мы чудом спаслись! Рафад! Скажи!
Рафад кивнул.
– Скорее всего, они ее в крепость увели. Там она, у этих. У людей Сокола.
Лагерь молчал.
Кажется, даже ночные насекомые стихли. Даже огонь перестал потрескивать в кострах. Тишина ждала.
Пророк мягко улыбнулся и сказал:
– Это благая весть. Но все же, прошу вас, входите в мой шатер. Я хочу услышать обо всем в подробностях. Пусть и мой блудный сын Фархад, колдун-кузнец из города миражей, войдет. Молча.
Охранники тут же заткнули рот Фархаду. А он прикусил кляп, чтобы не застонать – старец помнил его. Тот только взглянул на пленника своим мягким взглядом и добавил:
– Да, сын мой, миражей. Давно уже там одни миражи…

Глава 3

Долгожданная пауза в цепи невероятных событий наконец-то наступила. Маша Казакова сидела в уже знакомой комнате техномага Мэри Лу Говард, единственного оставшегося на всю крепость мага слова, и ждала, что будет дальше. Умные мысли в голову не приходили. Они уже были там, но четко сформулировать их журналистке не удавалось пока. Она и забыла, что должна была написать серию газетных очерков, но привычка искать четкие формулировки зашевелилась, как только уставшие ноги дали голове покой. Да и беспорядочное метание Говард по комнате отвлекало.
В мире Аррета как раз с четкостью и выходили основные проблемы.
– Это вечная свалка, отстойник, мечта для археолога была бы, если бы не приходилось в нем жить, – говорила Мэри Лу, теребя волосы. – Я руку бы дала себе отрезать, лишь бы найти такую свалку для своей карьеры ученого. А сейчас мечтаю просто воспитать троих детей в мещанском уюте и полной семье.
Мэри Лу отвернулась к окну и поднесла руки к лицу. Таким нехарактерным для дамы-феминистки движением были этот поворот и ладони у щек.
– И самое ужасное, меня в этом желании убедила вчерашняя ночь, а не два года жизни с Фархадом. Глупо, сентиментально, по-бабьи – плакать о том, кого потеряла. Чиззи, тошнит от одной мысли, от банальности ситуации. Я же стальная леди! Я же из нации победителей! Мне же удобно должно быть, остальное неважно. Хоть потоп! Лишь бы после меня! И когда мы уходили в наш неудавшийся побег домой, я даже не думала о Фархаде. Ты пришла, показала дорогу, выход, который был под носом, и все, я про все остальное забыла! Фархад, конечно, мил и надежен, но не сравнится с открывающейся возможностью. Так я себе говорила. И что теперь? Возможность осталась. А его нет. И – дыра в сердце! И еще я слишком много с тобой говорю, – обернулась Мэри Лу к не перебивающей Казаковой. – Ты так на меня действуешь.
– На всех, – улыбнулась Маша.
– Это надо использовать! – Говард снова изменилась в лице. Уже в привычную сторону. – Посадить тебя рядом с Изамом. Попробуй его разговорить. Может, у меня паранойя, а может, и нет.
Голос женщины снова звучал увлеченно. Маша почти сразу отметила, что голос Мэри Лу куда больше выдает ее чувства, чем лицо или слова. Знает ли она сама о такой особенности? И снова:
– Ты же не слышала взрыва, когда мы убегали? Значит, есть еще надежда найти Фархада живым, – другой голос, словно другая женщина. – Он сильный техномаг, он много знает, его нельзя просто взять и прихлопнуть! Это расточительство! И засада на маршруте неспроста! Да у нас в крепости, похоже, крот!
Как же быстро менялась Мэри Лу Говард!
Разговор, а точнее монолог, прервал низкий звук трубы. Умноженный эхом, он заполнил собою крепость.
– Что это? – вздрогнула Маша.
– Шофар, – ответила Мэри Лу, кидаясь к окну. Маша бросилась за ней, спрашивая себя, что такое этот «шофар» и что происходит.
Из окна башни как на ладони открывалось простирающееся под неприступными стенами крепости плато. Погруженное в ночной сумрак, все оно было освещено огнями машин. Пятна света плясали, когда идущие на полной скорости механоиды подпрыгивали на камнях. Тучи пыли и песка, вздымаемые колесами, поднимались сплошной стеной, скрывая на время пеших воинов. Не поймешь, сколько живой силы у противника.
– Атака, – сказала Мэри Лу, метнувшись прочь от окна, и Маша высунулась по пояс. Ниже, по узкой тропе между башней и парапетом ограждения, бежали люди. Вооруженные кто арбалетом, кто копьем, кто огнестрельным оружием, они рассыпались по стене, занимая оборону у узких бойниц.
Маша перевела взгляд на плато. Машины приблизились еще. Стал слышен негромкий, едва уловимый гул, заглушаемый страшным дребезжанием кое-как собранных корпусов. Тучи пыли поднялись еще выше, но внутри них угадывалось движение, будто тучи эти жили, дышали, ведомые вперед чужою волей. Маше стало не по себе. К чудищам Альтерры привыкнуть казалось проще, а тут порождения чьих-то воспаленных шизоидных мозгов. Она оглянулась.
Мэри Лу успела уже нацепить на пояс нож, в руках у нее появился тяжелый арбалет, губы были решительно поджаты.
– Неужели вы будете драться? – спросила Маша, не в силах поверить собственным глазам.
– Конечно, – в голосе американки звучала спокойная уверенность. – Оставайся здесь. Тут ты в безопасности. И не беспокойся, крепость построена так, чтобы сдерживать многотысячные армии силами всего горсти человек. Атака будет отбита.
Мэри Лу улыбнулась ободряюще и выскользнула вон.
Маша и сама прекрасно помнила узкую тропинку, ведущую к крепости. Но и противник наверняка знал, что делает, стягивая свои силы для атаки. Девушка вновь обернулась к окну. Продвинувшись почти под самые стены, машины замерли наконец, заглушив моторы и погасив огни фар. Плато вновь погрузилось во мрак. Из мрака доносились неясные звуки. От этого стало еще жутче. Маша поняла, что просто не сможет оставаться одна. Она окинула взглядом комнатку, но не нашла ничего, похожего на оружие. Пришлось выходить наружу так.
На улице было неожиданно холодно. Маша почувствовала, что мерзнет. После нестерпимой дневной жары ночь показалась просто ледяной. Невольно обхватив себя руками за плечи, Маша пошла к стене. Не успела она сделать и шага, как, усиленный динамиками, загремел голос, вещавший что-то на языке, который Маша слышала уже.
«Выдвигают требования», – поняла девушка, вслушиваясь в незнакомую речь. Браслет-переводчик не срабатывал на таком расстоянии. Защитники крепости молчали, и когда голос стих, было слышно лишь, как ветер шуршит перекатываемым песком.
Стало так тихо, что Маша вздрогнула, когда раздался громкий хлопок. С шипением ракета пронеслась едва не над головой и взорвалась, охватив пламенем одну из многочисленных башен крепости. Девушка втянула голову в плечи, глядя, как огромные камни разрушенной взрывом башни сыплются куда-то во внутренний двор. Пришло понимание: не всякая древняя крепость, будь она даже тысячу раз неприступна, выстоит против мощи современного оружия.
Не успела она подумать об этом, как кто-то схватил ее за плечи и оттащил в сторону. Как раз вовремя, чтоб не попасть под очередной камнепад. Хлопки уже раздавались один за другим, и ракеты проносились с шипением над стенами, кроша и в пыль разбивая каменную кладку башен.
– Ничего себе, – пробормотала Маша, глядя на валун, рухнувший точно туда, где она стояла только что, и медленно, как бы нехотя откатившийся в сторону.
Ее спаситель выругался зло. Даже не зная языка, Маша поняла смысл сказанного. Обернулась посмотреть, кто успел в последний момент оттащить ее в безопасное место. Это оказался старый знакомец Изам.
– Спасибо! – сказала Маша, широко улыбнувшись, но ее спаситель не сменил гнев на милость. Взгляд его скользнул по девушке, разом оценив и вздрагивающие плечи, и покрывшуюся мурашками кожу, и он стянул с головы капюшон, скинул просторный светлый бурнус теплой верблюжьей шерсти, укрыв им дрожащую девушку.
– Очень вовремя, – пробормотала Маша, только теперь осознавая, насколько она замерзла, выбежав без теплой одежды.
Отцепив с пояса свой огромный нож, больше напоминающий мачете, парень опоясал девушку, затянув ремень так, что Маша ойкнула. Закончив, он протащил ее дальше вдоль стены и, втолкнув в узкую нишу, снова отрывисто бросил ей что-то, хмуря густые брови вразлет.
– Ага, – ответила Маша, глядя на грозящий ей указательный палец, – буду сидеть тихо, как мышь, обещаю.
Улыбнувшись вдруг, парень подмигнул и скрылся из виду. Маша осторожно выглянула из укрытия. Там уже защитники крепости невозмутимо собирали тяжелые камни обрушившихся башен, заряжая ими катапульты и баллисты. Тут только Маша заметила, что первая атака нападающих прекратилась, очевидно, не нанеся большого урона.
«Ракеты у них, что ли, кончились?» – думала Маша, оборачиваясь, чтобы взглянуть из-за парапета на то, что творится внизу.
Отсюда было гораздо лучше видно и машины, подобные тому механоиду, который повстречался Маше на берегу, и толпу пеших воинов, расположившихся глубоко внизу, у подножия круто взбегающей вверх скалы. Люди кричали, потрясая белыми стягами с изображением косого креста, пронзенного стрелой. Кто-то даже приплясывал, воздевая руки вверх, подобно молитве. Некоторые размахивали оружием. У вооруженных людей не было четкого строя, и походили они скорее на толпу фанатов, на орду диких кочевников, а не на организованную армию. Но их количество и разрушения в Форте заставляли относиться к ним серьезно.
Когда первый камень, пущенный из-за стен крепости, упал в толпу, люди рванули во все стороны, расходясь, словно волны от упавшего в воду камня. Стремясь закрепить успех, защитники открыли огонь со стен. Жалея боеприпасы, метали копья, стреляли из луков и арбалетов. Щелкали спускаемые тетивы, свистели, уходя во тьму, болты.
Снизу раздавались автоматные очереди, но пули даже не достигали стен крепости, кроша в пыль камень где-то далеко внизу. «На что они надеются?» – думала Маша, глядя, как хаотично мечется толпа, все меньше и меньше напоминающая армию. Машины кружили по плато в полной темноте, ведя беспорядочную стрельбу по стенам. Защитники крепости методично вели обстрел, прореживая армию противника, внося сумятицу в ее ряды. Маша уверилась наконец, что крепость действительно неприступна, когда трубный звук шофара вновь пронесся над белыми башнями и во внезапно обрушившейся тишине раздался рокот вечно спокойного Мертвого моря.
Шум этот был так страшен, словно кричали ночные кошмары. Казалось, море восстало, возмущенное. Забурлило, волнуясь, зашелестело, вскипая. Забыв об отданном ей приказе и об обещании сидеть не высовываясь, Маша ринулась прочь из укрытия. Пробежала через площадь, где люди замерли у заряжаемых катапульт и баллист, прислушиваясь к странным звукам, доносящимся от моря, мимо заполненных водою резервуаров к полукруглой площадке, выходящей к самому краю пропасти, к обрыву, глядящему прямо на Мертвое море. Шум стих так же внезапно, как и начался. А затем с криками, с воплями ужаса нападавшие бросились прочь от Форта, оставив погибших и раненых под стенами крепости. На милость или на произвол судьбы.
Переливчатое радужное сияние держалось над водой, но не радовало глаз. Красивое, но какое-то холодное, недоброе. Затем резко наступил рассвет. Белесый, неживой. И все молчали. Ни звука. Ни слова. Ни стона. И только когда внизу снова рухнула стена – обычный обвал, привычный, ежедневный – защитники крепости вздохнули с облегчением. Жизнь продолжалась.
Казакова же подумала, что не стоит оставлять попыток сказать Альтерре «прощай!», но пока надо подождать. И так как больше ей пойти особо было некуда, пошла в комнату Мэри Лу. По дороге подумала, что хорошо бы вернуть Изаму его одежду и нож, да и какой-то азарт охватил Машу. Она все больше уверялась, что действительно обладает даром разговорить любого, и хотела проверить это практически.
Ближе к полудню, когда солнце сделало невероятным воспоминания о ночных событиях, а раскаленный воздух загонял всех живых в прохладу каменных сводов, созвали общее собрание. Пришли все, кроме караульных.
Мария опоздала. На Казакову присутствующие посмотрели с каким-то настороженным вниманием, как на диковинного зверя. Ее уже порядком достало то странное положение «избранности», которое ее преследовало с момента падения в соляную рапу. Потому Маша гордо выпрямилась и села в первых рядах, подавив желание забиться в угол потемнее. Назло врагам, так сказать. Соседи ее, две женщины-близняшки, отодвинулись слегка, а темнокожий гигант с бородкой-эспаньолкой и спущенным до пояса оранжевым комбинезоне монтажника как-то очень торопливо подгреб под себя рукава одежды, чтоб Маша их не задела. Все слушали Мэри Лу, взявшую слово, и комментировали между собой, обсуждали события почти в полный голос. Каждый мог выкрикнуть с места. Что и делали регулярно. «То ли бардак, то ли демократия, – отметила журналистка, – то ли идея равенства так понимается в мире анархии».
– … Даже наличие предателя не сделает Форт менее неприступным, – уверенно заявил рыжий Иржи Мэри Лу. – Нужно только вовремя подлатывать блуждающий проем и разрушения. На это есть машины.
– Вопрос не в силе крепости, – горячилась американка, – вопрос в причинах! – И тут же взяла себя в руки. Почувствовала, словно готовится к выступлению, от которого зависит финансирование проекта, и повысила голос, чтоб ее слышали все без исключения: – На Форт, я зову его Масадой по привычке, напали белые фанатики. Но адепты Спасителя не терпят техномагии, они считают ее богопротивной ересью. Нападавшие же имели в арсенале достаточно механических солдат и машин. Значит, это не белорясники? Но флаги, речи, требования и пыл, с которым их выставляли, убеждают в обратном. Какой можно сделать вывод?
Все молчали. Кто-то глядел исподлобья, кто-то щурился, Казакова же слушала, приоткрыв рот. Пылинки танцевали в лучах солнечного света – этот зал освещался через окна под потолком. И Маше казалось, что в темных углах кто-то незримый наблюдает за происходящим, слушает разговоры, делает свои выводы. Кто-то, кого не приглашали на собрание.
– Выводов может быть два: адепты изменили своим убеждениям или это новая сила, слияние бандитской наглости и материальной базы молодчиков Самума с фанатичной смелостью вкупе с четким расчетом белых. И оба варианта лично мне не нравятся. Они сулят нам большие трудности.
Мэри Лу сделала многозначительную паузу, словно колеблясь, говорить то, что хотелось добавить, или оставить при себе.
– Я более склонна думать, что второй вариант. Потому что… – она все же решилась. – Потому что в штурмовавших Форт машинах я узнала… почерк Фархада. Он сделал часть тех боевых мехов.
Ропот пронесся по залу: «Этого не может быть!», «Ты помешалась от горя, женщина!», «Кузнец – не предатель!».
Но Мэри Лу сделала знак рукой, призывая к тишине. Мало кто ее слушал.
– Замолчите, – рявкнул тогда узколицый Гарик, с виду так гоблин гоблином, местный начальник караулов, – дайте договорить.
– Мы все знаем историю моего супруга, – продолжила железным голосом Говард. – Знаем о его силе, его врагах-завистниках, о том, как его предали и как он был приговорен к смерти на костре людьми в белоснежных рясах, и как помилован их главой, чтоб сделаться безумцем, марионеткой в их руках. Многие из вас знают силу пресветлого Дария. Так вот, похоже, белорясникам все-таки удалось заставить Фархада работать на себя. И для меня это главное доказательство того, что наше и без того немирное существование станет еще более тяжким. Фархад взят в плен бандитами, а работает на адептов. Два лагеря объединились против нас.
– Но зачем? – не унимался рыжий «гном». – Я могу понять Самума: он бандит, и наш Форт встал ему поперек горла еще с момента образования. Мы мешали и мешаем ему наживаться, лишаем добычи, держа побережье под контролем. Мы плюем ему в лицо, уничтожая артефакты и отбивая его атаки. Но на кой хрен ему сговариваться с белорясниками? Что они ему могут предложить? Да и Дарию мы не мешаем. Зачем ему соглашаться на союз?
Американка, казалось, занервничала. Взглянула на Машу виновато и уже было открыла рот, чтоб ответить. Но тут вошел Изам и вытолкнул на середину зала, точнее швырнул, израненного грязного человека. Похоже, что совсем недавно его одежды были кипенно-белыми. Сейчас знак Спасителя на них был залит кровью, а полы покрыты бурой грязью из пыли и крови. Человек щурился подслеповато и скалил зубы. Сломанный нос распух, на ногах пленный держаться не мог, раненный в колено.
Вдруг он издал восхищенный крик и пополз. Извиваясь на животе, цепляясь за пол искореженными пальцами рук, отталкиваясь одной здоровой ногой, он не пытался встать, он хотел оставаться ниц, но перед своим сидящим в толпе кумиром.
– Вестница! Дева на звере! Прекрасная! Дождались! Ты!.. Да славится Спаситель! – Пленник подполз к Казаковой, и она с ужасом узнала одного из бандитов, потерявших колокольчик-переводчик. – Благодарю тебя за честь! За милость видеть чудо твоего явления! Когда же? Молви мне перед смертью!
Казакова взвизгнула, когда раненый фанатик потянулся к ее ногам, но арбалетный болт, пущенный Изамом, остановил человека. И более счастливого трупа Маша никогда не видела.
– Вот ответ. – Изам по-прежнему оставался немногословным. – Ее требовали. Она нужна.
У Казаковой вырвался легкий стон. Мироздание явно против нее что-то имеет. Но что? Опять она – разменная монета для чьих-то интриг, опять кому-то зачем-то нужна и никто ее не спрашивает. До помрачнения сознания, до стойкого дежавю напоминает действительность ситуацию с давснами три дня назад. Вот сейчас из угла выступит бесноватый сын старейшины, и потом ее на алтарь… И как должное прозвучало за спиной:
– Так давайте отдадим ее! И дело с концом!
– Кто сказал? – Это Изам неожиданно вскинул арбалет и направил его в своих же. – Я буду за нее драться!
Кроткой Казакова никогда не была. Не давалось ей это ценное женское качество. И потому с трудом могла она себе представить, что сдастся во второй раз без пары разбитых носов хотя бы. Но покорность судьбе, похоже, осталась в мире мифов и легенд. Сила оружия в крепкой мужской руке здесь ценилась больше, чем родовые традиции слушать стариков. Толпа замерла.
– Нет, Изам, не надо, – остановила его Мэри Лу. – Будет только радостно врагам, если мы перебьем друг друга и сдадим им крепость пустой! В мире Терры почти так и было. – Теперь она говорила уже со всеми. – Здесь, на этом месте, в другом мире люди предпочли умереть, но не сдаться, не позволили взять над собой верх, навязать чужую волю. Добровольная гибель защитников Масады стоила захватчикам дорого. Эти стены – не мертвые камни! Они – символ чести и сопротивления. А вы хотите просто подчиниться? Сначала нас заставят отдать ее, потом обложат данью. Потом разместятся под нашими стенами лагерем, а потом выгонят из наших постелей! Однажды мы обнаружим себя в белых рясах и с клеймом зачеркнутой стрелы на лбу! И мы станем преданными почитателями Спасителя. И абсолютно счастливыми при этом. Все с малого начинается, незаметно.
– Горячиться не надо, – голос говорящего, того, кто предложил выдать Дарию девушку, звучал еще громко, но уже не так убедительно. Просто упрямо. – И передергивать!
– Мы должны держаться вместе! – вступился рыжий. – Когда вы, сестры, появились здесь, еле живые, искромсанные кем-то, страшные, как мое детство, вы сами говорили, что выжили только потому, что держались вместе. Гарик, я выходил тебя после костра белых, и здесь ты сказал: «Мой дом!». Они с кузнецом, – он кивнул на Мэри Лу, – пришлые, но не чужие, каждый день чинят этот хренов пролом в нашем Форте.
– К чему клонишь ты? – писклявили от дальней стены.
– А к тому, что мне в принципе плевать на эту девчонку, но она не враг. А вот на мой дом, на порядок в моем доме – не плевать! И я не позволю делать из меня кого-либо, кроме меня. Не для того мама с папой мои старались! Да и раскиньте мозгами, выдадим ее – признаем себя слабыми. Признаем себя слабыми – и спасюки и бандюки от нас не отстанут больше!
– Да, – подтвердила Мэри Лу. – Дарий с его фанатиками теперь вместе с Самумом. Предлагаю готовиться к осаде и помнить про крота среди нас. Внимательно смотреть по сторонам и под ноги. – Говард сказала это буднично, словно раздавая работу на день. Но потом вспыхнула свечой, сверкнула глазами: – Но не сомневаться друг в друге! Пусть предатель слышит: я не сдам мой дом. И дом каждого из вас. Пока жива. Потому что строила его сама. И самый дорогой для меня человек был рядом. Предлагаю помнить, что мы и наша крепость – для людей из долин и оазисов, и дальше – форпост, крепкий замок на двери, в комнате, где есть порядок. Скала, за которой можно укрыться от холодного ветра. Маяк. И если огонь на нем погаснет, ни один корабль не останется целым. Не ради себя, не ради клочка земли, не ради похлебки и теплого места для задницы. Ради порядка, ради восхода солнца над злыми и добрыми, ради того, чтоб люди знали смысл слов «надежность, честь, отвага, свобода и порядок не для себя – для всех».
С силой она ударила кулаком о свою ладонь. И хлопок был подхвачен, и движение повторили все, кто был в зале. Они поднимались на ноги, повторяя удар, никто не улыбался.

Глава 4

Крепость готовилась к осаде. Запасы провизии и воды, частые рейды по границам и вылазки к обнаруженным разведчиками тайникам. Аррет словно чувствовал, что готовится какая-то очень важная битва, и не давал скучать жителям Форта. Почти каждую ночь поступали вести о новых артефактах, почти каждый день дозоры натыкались на новые тайники среди скал и песка.
– Наша пневмопочта идет на рекорд, – пошутила Говард, когда глянула на выросшую во дворе кучу разномастного железа. – Твори – не хочу! Материала хватит на двоих техномагов, – и тут же осеклась. – Она одна такая осталась в Масаде.
Казакова понимала, что Мэри Лу чувствует. Но говорить о своей боли женщина решалась лишь по ночам, когда была уверена, что только Маша ее слышит. От нее не было смысла прятаться, она все видела и так. И все больше убеждалась Казакова, что связана с американкой почти так же, как с Мэй. А может быть, и без «почти». Проверить нельзя было: Кайно не спросишь, а матери далеко.
– Да я и не знала свою биологическую мать, – рассказала как-то Мэри Лу, когда страдала бессонницей в одну из холодных ночей подготовки к осаде. Как ни странно, больше бежать она не пробовала. – Зато матерей и сестер вокруг меня десятка четыре проживало. Мать Иоланда, сестра Агнесса, мать Береника, сестра Присцилла, я же в католическом приюте для сирот выросла. Я их «сестры-пингвинихи» называла про себя, когда злилась. А они, когда злились на меня, шипели в сердцах каждая по-своему. Версии моего рождения часто не совпадали. То араб там какой-то фигурировал, то еврей, то террорист, то прихвостень темных сил. Только не смейся. Монахини же со стороны кажутся одинаковыми, а внутри-то все непросто. Но, ты знаешь, это нормально, что под одинаковой одеждой всего намешано.
Сонная Маша обычно и не думала смеяться, ее так срубало к вечеру, что не хватало сил даже запустить подушкой в говорящую с воплем «Дай поспать!». Работа и жара делали свое дело, и Машин организм реагировал правильно. Появившись в Форте внезапно, так же внезапно Маша стала его частью: рабочие руки по хозяйству всегда нужны. Да и с Изамом девушка как-то сблизилась после сцены с арбалетом. Он сказал ей уже больше пяти слов подряд!
А вот Мэри Лу ничего не брало. Ей так хотелось поговорить, что, сделав за день десять механоидов, починив блуждающий пролом и соорудив бонусом пару арбалетов из хлама, Говард приходила в свою комнату, келью, как она ее называла теперь, и еще полночи говорила. Вторую половину ночи она ворочалась, заметив, как угнетающе просторно теперь на низкой кровати у окна.
– Я, наверное, говорю с тобой, потому что не хочу сойти с ума от чувства вины, а отпустить грехи мне, как в детстве, некому. Ни на горох поставить, ни в карцер посадить, ни сказать: «Десять раз «Розарий» и вымети все дорожки в саду, и Господь простит». То, что белорясники предлагают, – это не наш с тобой Христос. Уж поверь, в символах веры я поднаторела с детства. Только местным сравнивать не с чем, вот и путают божий дар с яичницей. Хотя, с другой стороны, одно доброе дело их Спаситель сделал, косвенно. Мы с Фархадом встретились из-за происков его приспешников.
…Мэри Лу не осеняла себя крестным знамением с тех пор, как вышла из стен приюта. Как в кино, худышка в темном платье и с небольшим чемоданом и грантом на обучение. Но платье, конечно, было закинуто куда подальше после недели учебы. Джинсы и футболка надолго стали новой форменной одеждой. И повидали немало. Но сейчас рука женщины сама невольно потянулась ко лбу, а пальцы сжались в щепоть. Так захотелось помощи от высших сил, охраны хотя бы! Говард сама себя одернула и сунула руку поглубже в громадную брезентовую сумку на плече. Твердость складного арбалета в ладонях очень успокаивала. А тот словно сам ждал момента, когда его погладят, и прильнул полированным изгибом к горячей коже. Никто особенно не обращал внимания на тощую женщину в запыленных одеждах. Тут много таких же. Разве что волосы у нее короче, чем у местных, ну да под шарфом не слишком в глаза бросается. Да и кто будет смотреть на нее, когда тут такое творится!
На базарной площади запыленного песками городка, на возвышении, сложенном из неотесанных камней, привязанный за руки к железной ржавой трубе, как к перекладине на столбе за спиной, висел высокий черноволосый мужчина. Столб венчало что-то вроде серебряного колпака. Рот человеку кто-то предусмотрительно завязал. Ноги ему тоже связали и туго закрепили у основания эшафота.
То, что это эшафот и казнь, сомневаться не приходилось. Человек на нем – жертва – что-то мычал, пытаясь уворачиваться от летящих в него камней. Палачом же была вся толпа. Каждый, кто оказывался впереди, кидал в несчастного острый булыжник. Грудь казненного вздымалась от боли, тело дергалось, насколько возможно – редко кто промахивался. У основания столба уже лежало много буро-красных окровавленных камней. Солнце быстро сжирало влагу на них, превращая кровь в сухие пятна.
Толпа бурлила, все толкались, прорываясь вперед или отходя назад, но каждый норовил поработать локтями. Людской поток подхватил и Мэри Лу. Ее несло к эшафоту, кто-то толкнул ее в живот, кто-то задел плечом, кто-то проорал над самым ухом:
– Колдун! Смерти тебе мало!
Толпа зычно отозвалась: «Ааааа!» – то ли в вопле согласия, то ли в крике ужаса. Кто-то ткнул женщину в бок и протянул камень. Мэри Лу отрицательно качнула головой, но человек в широком сером плаще с капюшоном еще раз попытался вложить ей булыжник в руку, грубо схватив за запястье. Ближайшие к ним люди обернулись. И их интерес не предвещал ничего доброго женщине.
– У меня свое! – тут же нашлась Говард, достав из своей сумки мятую консервную банку. Страшную на вид, но если ее вскрыть и заточить о камень, получается отличный срезень для арбалета. Мэри Лу с угрожающим видом покачала на руке банку и криво усмехнулась.
Такая реакция всех успокоила, и человек в плаще уже дергал за рукав следующего, всучил ему камень и подтолкнул к эшафоту. Говард оглянулась по сторонам еще раз: так и есть. То, что должно было быть стихийной народной волей, праведным гневом, оказалось хорошо срежессированной манипуляцией толпой. Таких вот раздающих камни женщина углядела человека три. Еще несколько подпихивали людей вперед, к «боевому рубежу».
– Он нас всех погубит! Губитель придет по наши души! – опять истерил кто-то. – Кузнец осквернил наш город!
«Аааааа!» – снова отозвалась толпа, и новый град камней полетел в несчастного.
– Нам нужен Спаситель! Пусть примет нашу жертву и отведет гибель от города!
«Ааааа!» – снова откликнулось стадо. Такую толпу и людьми-то язык не повернется назвать. Кликуши умело заводили, и вот уже бились в истерике почти все. Кто-то падал на колени, кто-то остервенело кидал и кидал камни в дергающуюся жертву. Тот истекал кровью, но пытался сопротивляться: Мэри Лу видела, как напрягаются, набухают вены на его руках, как он старается упереться в столб ногами, но путы не дают.
Не сразу, но все же Говард заметила внутренний ритм в происходящем. Затем услышала тонкий цимбальный звук, две железки звенели, ударяясь друг о друга. И в такт им летели камни. Звон усилился, и голоса кликуш вплелись в его ритм. Самые слабые или самые чуткие в толпе начали раскачиваться в такт. И третья пара цимбал подключилась. Теперь качались почти все, не замечая собственных движений. Звук все нарастал, не меняя ритма, завывания толпы и выкрики усилились, сплелись с ним в одном сложном порядке. К тем, кто все еще держался, как Мэри Лу, подходили сзади и толкали. Кто-то падал в исступлении, кто-то тут же начинал переминаться с ноги на ногу, втягиваясь в общий ритм. А он уже лупил вовсю, не скрываясь: железные цимбалы, гулкие удары барабанов, шорох падающих камней, ритмичные крики подсадных, завывания, и вот наконец:
– Пресветлый! Пророк Дарий! – на высокой ноте, раскатисто зашелся один из толпы. Мэри Лу украдкой кинула взгляд на кричащего: тот скинул серый плащ и стоял в белых одеждах. Таких же белорясников оказалось много, раскиданные по всей толпе, они-то и заправляли ее движением. Но большинство смотрело не по сторонам, а туда, на эшафот. Говард не видела, откуда он пришел, как появился этот старик в снежно-белом просторном одеянии с сияющим амулетом на толстой цепи. Солнце играло на полированной поверхности так, что зрителям жгло глаза. Словно огонь горел на груди у старца. Высокого, крепкого, с доброй улыбкой, лучистыми мудрыми светлыми глазами, но источающего силу. Еще пятеро в белых балахонах позади него стояли, скрестив руки в молитве, все как один рослые и широкоплечие, стояли как гвардия.
– Остановитесь! – сказал пророк, вытянув руку к народу. Тут же смолкли ритмичные звуки и толпа замерла, оглушенная тишиной.
– Спаситель приходит к жаждущим, но не к возгордившимся, не к судьям! – Дарий говорил тихо, но каждое слово отчетливо слышалось. – Он придет и сделает нас равными: вас, меня, его, – жест в сторону жертвы. – Покончит со страданиями нашей плоти! Берегите же свои души для него! Не портите их недостойными делами!
– На колени! – рявкнули пятеро за спиной пророка.
Низкий грудной бас ударил где-то сзади, и, повинуясь звуку, люди опустились в пыль. Кому-то помогли.
Снова звенящая тишина и сильный голос пророка:
– Кузнец призвал магию, он создал мерзкое чудище. Он стал маяком для Губителя! Тот не преминет прийти к вам!
– Склоните головы и рыдайте! – приказ «гвардии» под барабанную дробь. Все подчиняются. – Кузнец испортил свою душу! Он призвал зло на ваш город!
– Но Спаситель сильнее! – возводит руки Дарий. – Он защитит верующих в него!
– Мы верим! – раздались голоса из толпы. – Да! – Мэри Лу не была уверена, что первыми завопили действительно простые люди. Но крик подхватили, и он разошелся, как круги по воде от брошенного камня: – Спаси! Защити! Верю! Приди!
– Он спасет! Он защитит! Всех! Пусть придет! Пусть возьмет наши души! Пусть примет! Мы отдаем их тебе! Забери! Возьми! Спаситель! Тебе в усладу! Ничего не надо! Защити и забери! Восславься! – Старик сам переходил на крик, и люди вторили ему. Пророк впадал в экстаз, глаза его закатывались, тело затряслось, скрючились пальцы на руках, и он упал бы навзничь, не подхвати его свита. Вдруг тело его пошло конвульсиями, он резко согнулся пополам, так же резко выпрямился, словно пружина, и бросил обе руки вперед. Дикий смех издали его уста. Такой же смех раздался в толпе, и худенький паренек рядом с Мэри Лу упал с размаху на спину и зашелся хохотом. Руки и ноги его свернулись в неправдоподобный узел. Обычный паренек, не из белорясников. Пресветлый сделал еще один резкий пас руками, и в такой же ужас впали еще трое: две женщины и крепкий мужчина.
– Смех спасенного! – пошел восхищенный шепот по толпе. – Спаситель уносит их души! Они освободились теперь!
– Они спасены! – закричал, придя в себя, Дарий. – И все мы будем у него! Он возьмет нас! Слава! Всех спасет! Ничего, кроме спасения. Никто не уйдет от Спасителя!
«Спасенные» еще бились в пыли, хохоча. Но Говард видела, как стекленеют глаза у мальчишки, как со свистом вырываются последние вздохи.
– Спаситель возьмет нас к себе! – орали во весь голос белые крепыши за спиной пришедшего в себя старца. – Спаситель возьмет вас! Спаситель добр и примет и его! – дружно указали на кузнеца. – Попросите за оступившегося! Освободите душу для Спасителя! Освободите от плоти! Возьмите в руки камни во славу Спасителя!
И заведенная толпа уже по доброй воле сама поднимала камни, чтоб «спасти» привязанного. То, что в давке люди шли по свежим трупам «спасенных», волновало, похоже, только Мэри Лу.
«Кощунство, ложь! Убийцы!» – только и помнила тогда Говард. Ей словно в душу плюнули этим балаганом.
И тогда она пробилась вперед в восторженной толпе, резко сбросила сумку с давно заряженного круглым диском самодельного арбалета и, быстро прицелившись, выстрелила жертве в ноги. Путы лопнули. Перезаряжать оружие времени не было, и Говард просто ударила прикладом наотмашь ближайшего белорясника. Повезло, он оказался хлипким, не в пример здоровякам у эшафота.
Те не растерялись. Несколько метров, разделяющие их и дерзкую чужачку, преодолели за пару секунд. Но схватить ее им помешали остолбеневшие поклонники. Путались в ногах, как бревна. А Говард дала деру. Ей было проще – не путался в ногах балахон, маленькая и худая, легко проскакивала она среди замершей в недоумении толпы. И фора в несколько секунд все же – фора! А затем все бросились врассыпную, с визгом!
Потому что безвольно висевший на эшафоте человек, получив чуть больше свободы, уперся ногами в столб и согнул трубу, невероятным усилием вывернул запястья. Теперь уже лицом к столбу он скатился вниз и, защемив его у основания, вырвал из камней, сбросил, разжав трубу еще раз. Падающий столб придавил кого-то из белорясников, но упал прямо перед Пресветлым. Даже не задев.
– Чудо! Чудо! Знак! – тут же подхватили кликуши из толпы. – Спаситель защищает избранных!
А беглецу было не до того. Теперь его движения ограничивала только сложенная углом труба, привязанная у запястий. Но и это его уже не останавливало: размахивая ей, как палицей, кузнец-колдун прокладывал себе дорогу сквозь разом пришедшую в чувство толпу. Прокладывал к маленькой женщине, за которой гнались пятеро в белых одеждах. Сдирая кожу на запястьях, мужчина старался высвободить руки. И когда ему это частично удалось, содрал со рта кляп и заорал во все горло:
– Ко мне! Быстррроооо!
Тут же грохот обрушиваемой стены доказал – команда услышана. Большой несуразный на вид механоид поспешил к хозяину, развалив по дороге чей-то амбар. Кузнец свободной рукой зацепился за него и влез на подобие шеи. А когда догнал и поравнялся с уже поваленной на землю Мэри Лу (адепты Спасителя норовили пнуть женщину в лицо), разметал механической клешней преследователей. Руки спасенного скользили от крови, но крепости не потеряли. Мужчина подхватил Мэри Лу с земли и закинул на плечи роботу.
– Фархад, – коротко представился он спасительнице.
– А что ты сделал?
– Вот этого железного слугу, – был ответ.
Как ни странно, но вслед убегающим никто не стал стрелять…
– Вот так мы и познакомились. Но сказать «славься, Спаситель!» у меня язык не поворачивается, с детства заплетаюсь в скороговорках. – Говард даже пошутить попыталась. Но неудачно. Атмосферу разрядить не удалось.
Казакова села в постели и решилась наконец задать вопрос, который вертелся у нее с тех самых пор, как оказалась в Форте.
– Да кто такой этот Спаситель, что тут то жертвы ему приносят, то все благим называют, то меня считают вестницей?
– А может, ты хочешь узнать, какого хрена тебя сюда занесло? – проявила проницательность Мэри Лу. – Меня это тоже волнует. И пока ответ один: «Это очень сложный вопрос!»
Женщина сжала и разжала пальцы, словно пытаясь что-то взять, и вспомнила, что взять-то и нечего. «Курила, видно, на Терре, а тут – нечего», – решила про себя Казакова.
Мэри Лу в тот момент все отдала бы за сигарету. Но начала говорить. И рассказывая о своих странствиях в мире, где жизнь стоит меньше банки консервов, где засыпаешь в одном месте, а проснуться можешь в другом, где самое подходящее название для окружения – «отстойник», она сама уверилась в том, что главное, в чем нуждаются местные – это в стабильности и надежде на лучшее. На то, что закончится однажды кислотный дождь, что тусклая ржа съест не весь твой запас еды, что не вспорют твои кишки шишколобые клыкастые гноблы и не бросят твои попутчики тебя, пристукнув, как только узнают, что у тебя в заплечном мешке. А даже если ты и не доживешь до следующего года, до весны, до зимы, до завтра, то не напрасны были твои муки в проклятом мире, что хоть после смерти ты отдохнешь. И что должен же быть кто-то большой и сильный, кто придет и вступится за тебя, слабого, но живого! Жизнь же не напрасно дается!
– Я – бывший археолог, ты знаешь. И пока добралась сюда с того треклятого озера на индейских территориях, насобирала кучу легенд и верований про этого Спасителя. Каждая раса здесь верит в него по-своему, но все ждут, что он вот-вот придет, чтоб освободить их, спасти страждущих и стонущих под гнетом жизни тварей. И тут намешана куча атрибутов, поразительно напоминающих Христа. Только с одной оговоркой. И звучит она так: «Если не знаешь, с чем сравнивать!» Не знаешь первоисточников.
– Это что-то очень заумное, – отмахнулась Казакова. – Все, кто живет, хотят жить хорошо. Или чтоб другие хотя бы жили так же плохо, а то и хуже. И практически любое божество…
– Давай я тебе на примере объясню. Аналогию проведу, а ты тогда уже будешь меня перебивать, – зыркнула Говард. – Жизненный такой пример. У нас в приюте девочка одна была Аннет. Тощенькая, слабенькая, маленькая, голубоглазая и хилая даже по нашим меркам. И вечно ей от всех доставалось. Но, по ее словам, у нее был старший брат. «Вот придет мой Робби, – говорила она, когда совсем уж сил не было выносить сиротскую жизнь, – и всем покажет, а меня к себе заберет. Только он сейчас далеко, в армии. Но он придет, вот увидите».
И правда, иногда ей приходили маленькие посылочки с казенными штемпелями. С ерундой разной, но для нас, совсем одиноких, и это было чудом. Жизнь Аннет ни рассказы, ни посылки не меняли: как гнобили ее окружающие, так и гнобили дальше. Только один раз Аннет расцарапала в кровь лицо нашей главной задире. Когда та сказала, что ее Робби – бред убогого воображения и не существует его вообще. Но однажды Робби действительно пришел. Большой, высокий. В военной форме. С понимающими глазами. Один кулак с голову сестренки. Конечно, мы обалдели. Но мне от его взгляда страшно стало.
Принес Робби сестренке белое платье и ободочек для волос с тюлевыми цветами и бусинками. Взял он Аннет за полупрозрачную ручку и увел из приюта, сказав, что сам теперь о ней будет заботиться и защищать, на правах старшего брата. Сиротка наша так и светилась счастьем.
А через полгода я прочла в криминальной хронике, что в заброшенном доме была найдена десятилетняя девочка со следами многочисленных побоев и неоднократного сексуального насилия. По мнению экспертов, смерть наступила в результате передозировки наркотиков. По мнению тех же экспертов, на игле девочка сидела не меньше полугода. Следователь после заявил, что по подозрению во всех перечисленных мерзостях задержан опекун жертвы, и у следствия есть основания полагать, это не единственный подобный случай на совести подозреваемого.
И две фотографии под статьей: Аннет и Робби. Девочка – все в том же белом когда-то платье. И с очень счастливым выражением лица.
– Так вот, – Мэри Лу впилась ногтями в ладони, – я понимаю, что Аннет хотела счастья и лучшей жизни. Я понимаю, что Робби – сволочь или маньяк. Но также я знаю, что прежде чем вложить ее руку в ладонь смерти, попечители нашего приюта должны были все проверить. И если они знали о странностях и многочисленных «эпизодах», да даже об одном, они должны были костьми лечь, но не отпускать Аннет. Подумай, для чего я тебе это рассказала. Тут очень простые аналогии. – Говард почти вплотную подошла к Маше. Но та молчала, ошарашенная. Мэри Лу присела на край ее кровати и попыталась еще раз:
– Дьявол – это обезьяна Божья. Потому что не способен придумать что-то свое. А потому подделывается под Бога и прячется в деталях. Это еще в Средние века отцы церкви сформулировали. Понятно? – Казакова не сказала ни слова. Все слишком невероятно, похоже на страшные истории в темноте. Но с другой стороны, не более невероятные, чем события последних дней. Только чуть более масштабные. Ровно на размер одной вселенной.
Не найдя отзыва на свою понятную аналогию, Мэри Лу тут же зашлась в жалости к самой себе:
– Ты и не представляешь, что такое подставить человека, который спасал тебя не раз и не скрывал своей любви. С которым делили даже воздух.
«Вот это она о Фархаде или об Аннет?» – только успела подумать девушка, как причитания усилились:
– Я сейчас готова себе руку ржавой пилой отрезать, а потом заново приделать степлером, если это поможет вернуть…
В эту ночь Казакова не спала и слушала.
– Знаешь, что я поняла? Что если думать только о себе, то однажды не останется никого, кто подумает о тебе. Просто никого не останется. Вымрут все. Здесь на Аррете такое вполне себе получится. Да и везде, наверное. А еще я думаю: зачем все? Зачем все эти гонки, этот долбаный Аррет, эти жертвы и потери? Должна же быть какая-то цель, если ради нее мы приносим такие жертвы! И может быть, моя или твоя цель в том, чтоб не дать увести сиротку негодяю, а?..
Долго Маша слушала. А потом не выдержала и сказала:
– У каждого из нас есть что прятать, и чужая душа – потемки. Но ты не рви свою душу-то и мои мозги. Уже которую ночь одно и то же твердишь. И мне тоже есть кого оплакивать. А уж «зачем?», а что делать?» и «кто виноват?» – наши русские национальные интеллигентские вопросы. Я вот тоже думаю, для чего я тут. Что во мне такого важного, что вот уже, по моим подсчетам, я неделю болтаюсь между мирами и везде меня хотят кому-то отдать, не объясняя и не спрашивая. Ты спрашиваешь – зачем? И хочешь ответ сейчас. А я недавно пришла из мира Альтерры, и моя сестра Мэй там тоже долго мыкалась, но научила не спешить, не гнать драконов. Жизнь, она сама в свое время даст ответ. Ты живи и приглядывайся, и надежда всегда есть.
И тут Маша получила в лоб подушкой. Тощей, самодельной, считавшейся роскошью здесь, на Аррете, где даже просто кровать была не у всех.
– Надежда! – злобно сверкнула глазами Мэри Лу. – Белые говорят про надежду, и что? Ты, может, правда их предвестница? Хотя нет, такая лахудра, как ты, – куда уж тебе до вавилонской блудницы! На эту-то гребаную надежду спасюки всех и ловят.
– Чего? – возмутилась теперь Маша, залепив той же подушкой в ответ.
– Да ну тебя, коммунистка безграмотная! – И Мэри Лу отвернулась к стенке.
– Истеричка американская, – огрызнулась Маша. Но здоровая злость, проявившаяся в Мэри, ее порадовала, успокоила. Появилась надежда поспать. Но молчала Говард недолго.
– Я думаю, крот – Изам. А ты?
Казакова сделала вид, что спит, чтоб не отвечать. Тишина ночи вошла наконец и в комнату женщин. Только через несколько мгновений Маша осознала, что с ней вошел и тихий, ритмичный звук – далекое монотонное позвякивание цимбал. А затем взрыв и звук шофара сломали все планы.

Глава 5

Фархад вытер пот со лба – работа окончена. Вот он, новый боевой механоид, вот – прекрасная боевая машина, способная разбивать каменную кладку и одновременно взбираться по самым крутым склонам. Таких у армии Спасителя уже шесть. Они полезут по неприступным склонам крепости во славу Спасителя и его дела! Ужас будут внушать они врагам!
А если посчитать маленьких транспортных и боевых мехов, то можно сказать – не зря все эти дни почти без отдыха трудился мастер, служа своим даром мерзкой магии святому делу. Пусть головная боль сверлит виски по живой кости. Пусть уже не просит пищи чрево. Нет такой задачи, которую Фархад не смог бы выполнить. И нет такой силы, которая могла бы его остановить.
Ведь так хочет Пресветлый.
Он с тобой всегда рядом, Фархад, у него добрая улыбка и взгляд, которому веришь сразу, безоговорочно. Грешники и шлюхи, бродяги без бога в сердце, все, кто еще вчера был неприкаян и одинок, в лице Дария обретали пастыря, наставника, отца. И шли за ним. Шли добровольно, по зову сердца. Шли прямиком к богу.
Фархад, ты был грешником.
Ты знаешь, что совсем недавно еще был готов убить Дария, выступить против его армии, пусть один против всех. И ты ненавидишь себя вчерашнего. Того, который укреплял крепость на горе. Того, кто каждый день придумывал и создавал оружие, нацеленное против праведной армии.
Но лучше терпеть головную боль, чем погрузиться в беспокойный сон. Сон, который преследует, который ужасней боли. Смутный, навязчивый, в котором то враги тащат тебя на казнь, то друзья спасают от распятия, но у тех друзей нет ни лиц, ни имен. И просыпаясь, ты точно знаешь, что на самом деле нет у тебя иных друзей, кроме братьев по вере. И только одно радует – спать приходится не больше трех-четырех часов в сутки…
Фархад был грешником и не ждал для себя ни милости, ни прощения даром. Все это ему не требовалось. Причиненное зло он искупит сам. Отработает, отслужит на благо Спасителю…
Он сможет. Не покладая рук, иногда забывая про еду, лишь изредка забываясь сном. Не отвлекаясь на презрительные высказывания правоверных. Он знает, что его не любят в армии Спасителя, знает, что считают дважды предателем, но это его мало беспокоит. Ничего не волнует, кроме слов Дария…
В мастерской святой армии из бандитов Самума и фанатиков Дария работали сразу несколько мастеров слова, но ни один из них по умениям и по знаниям не мог сравниться с «перебежчиком». Это были угрюмые немногословные люди, присланные в лагерь «королем пустыни». В Спасителя из них верил, кажется, только один, Лукас. Он-то больше всего и старался задеть кузнеца. Иногда даже портил или прятал детали, но на работу Фархада, могучего кузнеца с неживым теперь взглядом, мелкий саботаж не влиял. Кузнец создавал машины, сам работая, как машина.
Дверь хлопнула, распахнувшись от удара сапога.
В мастерскую вошли двое. Один – в белых одеяниях служителя, личной «гвардии» Дария – просветленный. Другой Фархаду был знаком. Его приставили охранять кузнеца. Как будто у того был резон куда-то бежать. Слова Пресветлого, его улыбка и всепроникающий взгляд держали лучше железной цепи. Мастера поспешно побросали дела и выстроились вдоль стены.
– Ночью повторим атаку, – сказал просветленный. – Дарий велел напомнить, что на закате ты и твои механоиды должны быть готовы. Он пришлет людей.
– Они готовы, святой брат.
– И те, специальные?
– Все готовы.
– Хорошо. – В голосе просветленного послышалась угроза. – Твое рвение похвально. Но не замыслил ли ты нового предательства?
Просветленный вышел, оставив мастеров самим додумывать, что он им хотел сказать.
Фархад первым вернулся к работе, не обращая внимания на шепот за спиной. Хотя какой шепот? Мастера обсуждали его почти в полный голос, не скрываясь.
К вечеру в лагере осталось лишь несколько отрядов, остальные выдвинулись к Форту. Фархад шел под охраной, усталый, но довольный сделанным. Шесть больших мехов, около двадцати мелких и с десяток тех самых, выполненных по особому приказу Дария… У этих, специальных, уже были хозяева. Лучшие разведчики Самума, те, кому осторожный бандит смог доверить самую секретную часть плана.
– Добрый мой мастер Фархад, – улыбнулся сам великий старец, выходя навстречу. – Как же рад я, что ты присоединился к нам в нашей борьбе.
Похвала великого разом смывает усталость. Фархад взглянул на равнину, по которой к крепости двигались отряды обеих армий. Движение казалось хаотичным, но Дарий был спокоен. Наверняка он просчитал и расстановку сил и знает точно, кто, где и когда должен находиться. Мудрый старец, познавший истину, ведомый самим Спасителем, он не может ошибиться… Один его взгляд – и десятки готовы вступить в бой, одно слово – и сам Фархад…
Вот только не скажет Дарий ему этого слова. Нет. Прикажет ждать окончания сражения. Так, как было в прошлый раз: «Ты нужен нам, мастер Фархад. Нужен нашему делу. Мы не можем тобой рисковать!»
А если сердце колотится в ожидании схватки, если цель – вот она, рукой подать…
– Пресветлый… – хрипло сказал Фархад, – отпусти сражаться!
Глаза кузнеца сверкнули: «Не подведу!».
Дарий думал долго, словно действительно взвешивал «за» и «против».
– Такое рвение меня не может оставить равнодушным… Что ж, Фархад-кузнец. Пойдешь с передовым отрядом. Ваша задача – провести боевых механоидов под стены крепости и ввести их в бой, связав тем самым тяжелую технику людей Сокола. Подробности узнаешь у командира. Найдешь его на правом фланге, это ближе к морю. И да поможет тебе Спаситель, славится имя его!
– Славится имя его…

Солнце упало в сизую дымку. Крепость на вершине скалы замерла, изготовившись отражать атаку. Все подступы к ней – как на ладони. Кажется, даже свежая кладка кое-где видна. Хорошая, крепкая кладка, какую бы сделали мехи под руководством Фархада. Или так оно и было? Головная боль усиливается, если думать о прошлом. Нет, только вперед, к славе пресветлого и Спасителя!
Фархад взобрался на загривок своего меха, готовый в любой момент отправить его в бой.
Он слушал разговоры. Шелест молитв и благословений, голос сигнальных рожков. «Его» отряд расположился на высоте, с которой прекрасно просматривались подступы к крепости, был виден и склон насыпного вала. Откуда-то Фархад знал – то ли слышал когда-то, то ли читал где-то, – что вал этот насыпали воины, штурмовавшие крепость многие поколения назад. Несколько лет держалась крепость, и когда осаждавшие ее все-таки взяли, там, внутри, не было ни одного живого человека.
Но у тех древних солдат не было такого оружия.
«А еще за ними были только их человеческие силы. А за нами сейчас – сила бога и веры!»
Фархад видел, как выезжают на боевую позицию мехи, на которых вручную два дня назад мастера устанавливали «зенитную установку». Оружие другого мира, найденное Самумом еще лет пять назад, требовало нешуточного ремонта, но у его мастеров как раз было время. Видно, давно уже посматривал король свалки в сторону Форта. Собирал оружие, готовился. Жаль, что мало было таких установок. Две только. И запас снарядов к ним невелик. Но что за беда! Их основная задача – отвлечь защитников, дать возможность атаковать другим…
– Ну что, кузнец. Пойдешь, значит, теперь против своих? – хмыкнул Лукас.
– Не свои они мне.
– Не пойму тебя, Фархад. То ли ты всегда был нашим человеком, то ли мечешься туда-сюда, никак свою сторону выбрать не можешь.
– Я служу Спасителю и делу Спасителя.
Фархад неотрывно смотрел на крепость. Каждый раз, о чем бы ни думал и куда бы ни шел, взгляд все время возвращался к серо-желтым в закатных лучах стенам. В голове было пусто и гулко. И все было предрешено. Давно, еще века назад. Во времена, когда писались священные свитки…
– Все мы служим Спасителю, – хмыкнул подошедший командир, и задиравшийся мастер слова смолк. Даже ростом стал меньше, кажется. – Ладно, задачу свою хорошо запомнили? Все начнется ночью. Так что сейчас отдыхайте. Потом не до того будет… Идите на молитву, сам Дарий благословит каждого на битву.
Над лагерем тихо, но ритмично, отчетливо зазвенели цимбалы.
Атака началась глубокой ночью, в час, когда даже в крепости остались мерцать только фонари у дежурных на постах. В час, когда небо у горизонта стало неотделимо от воды, а крупные звезды отражались в нем, гладком, как в зеркале. В самый глухой час, когда караульные зевают, тщетно пытаясь справиться с дремой. Один из фонарей погас. Потом вспыхнул вновь, мигая с заметной периодичностью. Погас совсем. И вспыхнул наконец ровно, выполнив задачу.
Сигнал из крепости. Вперед!
Сначала тихо, мягко ступая по песку замотанными в тряпки лапами, к Форту ушли маленькие, специально подготовленные механоиды. Фархад знал, что совсем рядом с крепостью, а может, уже и в ней самой прячутся очень похожие на них мехи – похожие, да не такие. У них были разные задачи. Убаюканные звоном, несшимся из вражеского лагеря с самого заката, часовые не заметят звона от железных лапок под стенами.
Не прошло и получаса, грохнул первый залп установки: началась артподготовка. Фархад считал залпы: один, второй. Небо расцветилось летящими огнями. Падающие звезды, несущие смерть неверным. После четвертого в дело должно вступить секретное оружие Самума, о котором знали лишь немногие. Немногие и Фархад-кузнец. Потому что кто же еще обсчитает, а главное, сделает из легких трубок каркасы треугольных крыльев, на которых и поднимутся в темноте к крепости бойцы Самума…
Чертеж крыла был на старинном бумажном плакате, одном из десятка, найденных в перекошенном ржавом фургончике, однажды появившемся прямо в пустыне. Бумага, если чистая, не исписанная, – очень ценная вещь. Только одна сторона там была в рисунках. То, что именно этот лист не пустили, например, на копирование священных текстов, можно считать большой удачей… А то, что мастер Фархад его увидел и понял смысл рисунка – то можно и вовсе считать божественным чудом, явленным как знамение…
Приспособление называлось «дельтаплан» – во всяком случае, именно это было написано на плакате. Буквы были знакомы – именно такими написано большинство старых текстов, попавших в пустыню из другого мира. А слово Фархаду ничего не сказало, но он все-таки называл собранное из подручных материалов приспособление именно так. Правда, пришлось конструкцию немного изменить и усовершенствовать, сделать маленький запас магии, чтоб крыло поднялось в воздух само, да еще и с грузом. Сделали большие башни, чтоб с них прыгали и летели ввысь крылатые воины. Но и сейчас могло случиться, что летун не доберется до цели. Трое уже сложили головы во имя святой войны. Высоту башни определили не сразу… Но Дарий сказал, что сам видел Спасителя, принявшего в свои ладони души погибших. Радости на лицах мертвых разобрать нельзя было: все трое упали на голову, но в словах пророка никто не сомневался.
Четвертый залп и сразу – вспышки зарядов, установленных на спинах маленьких роботов. Тех самых, которые были отправлены к крепости накануне. Конечно, кое-что защитники сумели найти и обезвредить, но не все, ох не все! Даже один верный правому делу человек в стане врага может сделать многое. Фархад хотел увидеть этого храбреца, оставившего в теле крепости заряды, и пожать ему руку!
А теперь должны включиться те, которые ушли с полчаса назад… Вот они! Хотя это скорей перестраховка – в крепости, как оказалось, есть чему гореть. Прекрасная, ярко освещенная мишень…
Лукас дал команду активировать боевых мехов – значит, пора! Ночью, под прикрытием тьмы, боевые машины подошли на расстояние выстрела. Теперь им предстояло преодолеть вал и подняться к стенам. И там вступить в бой с такими же механоидами, но принадлежащими защитникам крепости.
Горели запалы, горели какие-то постройки внутри крепости, ровным химическим пламенем по периметру горели факелы отправленных сигнальных мехов.
Еще сигнал, и поднялись с земли сложенные до поры башни.
– Вперед! – и вот в отсветах пламени мелькнуло первое крыло дельтаплана, а вот и второе… Всего их было отправлено пятеро. Те, кто летел сейчас к крепости, не рассчитывали вернуться. Они и не стремились сохранить жизнь – каждая секунда полета приближала их встречу с богом. Фархад им почти завидовал.
Вниз, на головы защитникам крепости, упали приготовленные заранее гранаты. А потом и дымовые шашки…
Легко было представить, что сейчас творится в крепости. Как люди, осознав опасность, пытаются укрыться внутри строений, как отстреливаются, кто из арбалетов, кто из ружей. Как задыхаются от едкого дыма, сбивают друг друга, в панике калеча себя и других. На это тоже был расчет, но почему-то Фархад был уверен, паники нет. Почему-то представлялась ему невысокая темноволосая женщина в узких армейских штанах и черной майке, которая зачем-то стоит в самом аду, в самом центре событий, и командует обороной. Голос у нее одновременно и хриплый – сорвала! – и звенящий. Лица он не может вспомнить, но знает: она – главный враг. Она держит в плену вестницу.
– Вперед! – командует Фархад своему меху. Вперед! На стены! Спаситель с нами! Вперед! Будет бой, священный, главный, правильный!!! Вперед, туда, в огонь и дым. Ты там нужен, там твое место!
А вокруг уже двигались другие. Сложные и простые, кое-как собранные из металлолома в последний час перед атакой и выверенные до последнего шарнира, до гайки, большие и маленькие, неуклюжие и быстрые. Вооруженные только силой собственных конечностей и такие, что несут на себе автоматы… а зачастую и автоматчиков. О, не только Фархад оказался верхом на своем механоиде. Многие, оказывается, сделали то же самое, стремясь быстрей вступить в схватку.
Фархад не без гордости мастера оглядел строй живых и механических солдат: готовы к бою не только пешие воины. Приказа ждут даже могучие орудия, что могут карабкаться вверх прямо по стенам. Щелкали зубчатые колеса, скрежетал о камни металл. Вперед! Вперед! В гущу рукопашной схватки!
И вот уже толпа бойцов Самума взбирается на вал. Рано! Надо было дождаться, когда мехи прорвут оборону.
Нет, не паникуют защитники крепости, и боевой расчет от катапульты не ушел никуда. И первый выпущенный камень смел сразу троих… а мог и больше смести…
Слышались взрывы и выстрелы. Ночь грохотала и клекотала на тысячи голосов, в которых слышались брань, стоны, вопли ярости и крики радости. Ночь вокруг древней крепости превратилась в адский, подсвеченный огнями пожаров котел… Но вот странно – там, за пределами шумящего котла, вновь натягивалась готовой лопнуть струной тишина. Ирреальная, глухая, страшная. Непонятная пока никому из тех, кто сражался.
И вот уже с грохотом рушится вниз, во тьму, кусок стены, увлекая за собой всех, кто был рядом. Вот в пролом поспешно и радостно врываются механоиды. Вот очередной взрыв оповещает – у обороняющихся в запасе есть еще много сюрпризов. Есть чем встретить незваных гостей…
С другой стороны крепости доносится многоголосый победный вопль – значит, со стороны змеиной тропы механоидам тоже удалось обвалить стену. Но там живым бойцам прорываться почти невозможно – тропа узкая, идти можно только друг за другом – и в поле зрения у защитников, которые, конечно, зевать не будут…
Фархад видел, атака замедляется. Обломки уничтоженных мехов тут и там срываются со стен в пропасть. Надо прорываться к пролому. Вперед, вперед! Пока еще горят пожары, пока еще есть надежда, что хотя бы часть защитников борется с огнем…
Вот он, пролом. Его мощный механоид не останавливался ни на миг, попросту давя маленьких мехов противника. Да и перед людьми не задерживался. Короткий выстрел, удар – ногой ли, одной ли из верхних конечностей. Фархаду нужно было прорваться в крепость. В этот оплот зла. Он должен добраться до вестницы первым. Добраться и доставить ее к ногам Дария. И тогда, может быть, он получит право просить о… Мысли, путаные и перемежающиеся вспышками ярости, гнали бывшего кузнеца вперед. Туда, к пролому, куда уже ворвались мехи и люди, что их вели. Туда, где бой закипал с новой силой…
На плоской площадке, прямо за проломом, битва машин шла с перевесом в пользу защитников. Мех Фархада оказался на гребне волны подошедшей вовремя подмоги. Фархад сверху разглядел и покончил с одним из тех, кто издалека управлял мехами. Потом еще с одним. Потом в крепости снова стало тесно от проникнувших в пролом механоидов и людей. Они все-таки стали теснить защитников.
А у Фархада в автомате кончились патроны. Он не мог бы сказать, сколько уже длится бой. Ему казалось – час. Не меньше. Патроны кончились, сменного рожка нет, значит, пришло время другого оружия. Два верных палаша теперь продолжат бой в руках Фархада.
Вниз, вниз, на землю. Приказ механоиду – продолжать сражаться. До конца, до упора, пока есть хоть одно сочленение, хоть один рабочий элемент, способный воспринимать магию слова. А сам – не зевай. В бой, в бой! Благо тут есть с кем драться.
Есть с кем…
Как в том видении, она стояла на фоне алого пламени, стройная, красивая, с лицом, испачканным в саже, и что-то приказывала сорванным голосом, и ее слушали. Волосы собраны в хвост на затылке, в руках тяжелый арбалет, из тех, которые он сам, кажется, мастерил тысячу лет назад… такой арбалет не вдруг взведешь, да и удерживать его тяжело. Было бы, если бы Фархад по своему обыкновению когда-то не усовершенствовал и не облегчил конструкцию. Кузнец узнал обоих: свою женщину и свое оружие.
Но женщина была – враг. Она стояла как раз на пути к цели. Фархад зарычал и шагнул вперед, уверенный, что успеет уклониться от бронебойного болта, который наверняка сейчас у нее заряжен.
Она обернулась и, кажется, мгновенно узнала его.
Руки, державшие арбалет, дрогнули, не завершив движения. Оно и к лучшему! Еще шаг, и он с ней покончит…
– Фархад, нет!..
Но не ее вскрик остановил бывшего кузнеца, а ныне – воина под его знаменем Спасителя, а удар в спину. Что-то тяжелое мощно толкнуло Фархада вперед, он упал, успев только отвести в сторону меч…
Это новая партия механоидов прорвалась в проем, и им, не живым и не разумным, было все равно, кто под ногами, кто мешает добраться до цели…
Бой словно замер на миг. Замерло ясное пламя, стихли крики и звуки боя. Она, эта женщина с темными волосами, смотрела ему в самую душу и продолжала звать по имени…
…Казакову, как обычно, не спрашивали. Мэри Лу сунула ей перед уходом длинный нож и парабеллум, или маузер, кто их тут разберет; «стреляет – и ладно, кончатся патроны – выбросишь, я уже сняла с предохранителя», и выбежала прочь из комнаты. На чью сторону встанет Маша в закипевшем бою, она не сомневалась. Пока «вестница» путалась в рукавах и штанинах, натягивая комбинезон, за нее схлестнулись нешуточные силы. И припрятав нож в голенище выданных берц, Маша собиралась на этот раз уж постоять за себя, если не убьют сразу и насмерть. Больше безгласной беспомощной жертвой она быть не намерена!
Но страшно, как страшно-то, когда стены сотрясаются от взрывов и грохот бьет по ушам! И там, за стенами, умирают. Свои ли, чужие, но по-настоящему. За тебя? Из-за тебя? По твоей вине? Ты сможешь спать после этого по ночам, Маша Казакова?
И Маша вспомнила, как холодно ее приняли в Форте, но не выгнали. Как Иржи от сердца отрывал новый котелок для довольствия. А потом светился, как начищенный гривенник, когда она попросилась на работы, чтоб не даром хлеб есть. И берца сам выдал, потому что кеды не пережили волшебных странствий. Рыжие, как его любимая борода.
Вспомнила, как неожиданно вступился за нее Изам и смутился, когда она сказала ему спасибо. Мужчина, пускающий солнечных зайчиков.
Вспомнила, как сестры-близнецы вдруг положили добавки. Беззлобно и без издевки. Она тогда заметила, что обе они возраста ее мамы, с такими же лучиками-морщинками у глаз.
Мэри Лу, еще одна сестра, ты же уверена в этом, Маша.
Они не рассчитывают на тебя, Маша. Они просто видели в тебе человека, достойного жизни. И уверены, что человеком ты и останешься. И больше – человеком, понимающим, за что стоит сражаться, видящим дальше собственного пупка. Ты сможешь?
«Смогу! – ответила она сама себе, унимая нервную дрожь за грудиной. – Смогу и буду. Потому что иначе наши там, мои, гибнут зря. Вот те, кто кормил и фанатикам не отдал, и напрасно гибнут? Дудки!»
И она заставила себя оторваться от стены, от лежанки, спустить ноги на пол, встать и сделать два шага к двери. На третьем шаге силы уже почти закончились, а боевая злость еще не пришла. Дверь в комнату с грохотом распахнулась. На пороге стоял Изам.
– Прорвали оборону, пора. – Он схватил Машу за руку и без дальнейших объяснений повлек за собой по темным коридорам. То и дело слышались крики и взрывы. Совсем рядом рухнула стена, и в обвал просунулась железная клешня. Девушка вскрикнула от неожиданности. Робот дернулся пару раз и затих. Изам выругался – железка перегородила развилку коридоров.
– Пойдем тогда змеиной тропой. Ее всего двое охраняют: их я беру на себя, а ты молчи, и все будет хорошо. Поняла?
Маша ошалела.
– И вот это надень, – Изам сунул ей в руки что-то меховое. Длинная меховая мантия из… шкуры чудища, похоже. – И не замерзнешь, и сразу узнают, кто ты.
Он тащил девушку за руку, не давая опомниться. Когда же они остановились у последнего поворота, Изам резко привлек ее к себе и поцеловал в губы:
– Верь мне, и мы оба будем жить.
– Да, – выдохнула Маша.
Тут же послышался шум шагов и показался свет. Из-за поворота в круге химического света от фальшфейера бежала одна из сестер-близнецов, та, которая побольше.
Изам шагнул в темноту, а Казакова в своей мантии так и осталась стоять посреди коридора.
– Ты что здесь делаешь? – приостановилась женщина. – Пошли, поможешь с патро… – но договорить не успела. Ее шея хрустнула под руками Изама, и тряпичной куклой она упала на пол. Холодными струями кипел свет от выпавшего факела, тек по земле.
– Теперь только одна осталась, – хмыкнул Изам, пожав плечами, и потащил Машу дальше. Она оглянулась на убитую и увидела бледные, едва различимые тени, склонившиеся над телом. Черные на черном. Стало в три раза страшнее. Жутко. От того, что понятно.
– Кому ты служишь? – Маша надеялась, на чудо надеялась. На то, что ошиблась, поспешила с выводами. Неверно истолковала.
– Только себе, – холодом обдало от ответа. – Тебя приказано брать живой, белые тебя не тронут, а от людей Самума можно отстреливаться спокойно. Будущему императору побережья и новым его друзьям-святошам нужна дева-вестница, а не изнасилованный труп. Эта сука, король пустоши, умеет быть благодарным.
– Стой! Я оступилась! – Маша резко потянула парня вниз. – Минуту дай мне.
Тот зарычал от досады, но остановился и нагнулся, чтобы взвалить девушку на плечо. Она резко выбросила руку вперед. Тяжелый пистолет ударил мужчину в лицо, и Казакова выстрелила. Второй, третий раз. Не промахнулась. Но это судорогой свело пальцы. Парню разворотило нижнюю челюсть и ключицу. Кровью забрызгало и Машу тоже.
– Отстреливаться я уже начала, – сказала она храпевшему Изаму, когда перестали стучать ее зубы. – С боевым крещением меня.
И даже разрыдаться она себе уже не позволила.
– Как стрелять? – только и спросила она у второй оставшейся на посту женщины, протянув ей оброненный убитой близняшкой автомат.
Та глянула на девушку и все поняла. Проверила рожок патронов в автомате, сняла предохранитель и сказала:
– По всему, что будет двигаться на тропе ниже того камня. Я за патронами.
В проеме крепости Казакова ясно различила несколько призрачных фигур. Уже нечерных. И в руках у них были луки и стрелы…

– …Господи… Фархад… – Мэри Лу прикусила губу и сняла метким выстрелом наездника одного из прорвавшихся механоидов. После чего бросила автомат – перезаряжать было некогда.
Уже Иржи рванул вперед, увлекая за собой ближайших защитников стены и уцелевших мехов. Бой снова сдвинулся к пролому.
Только это и позволило Мэри Лу добраться до Фархада. Она была уверена, что пробивается к трупу…
Но нет. Фархад был жив. Рубаха порвана, намокла от крови, но рана поверхностная. Зашить бы, конечно… но не сейчас же? И что делать, если Фархад придет в себя и снова попытается ее убить…
Мэри Лу присела рядом, коснулась ладонями его висков, словно успокаивая. Мэри умела лечить прикосновением, но не считала этот дар особо ценным и важным. Помнится, дома в детстве даже скрывала его, чтобы не прослыть шарлатанкой, – наваляли бы сестры-пингвинихи и за правду и за неправду.
Губы кузнеца шевельнулись:
– Мэриш. Моя дикая пери!
– Слава богу…
Фархад поморщился, поднимаясь:
– Какому, женщина? Где мой меч…
Мэри чуть улыбнулась – кажется, ее кузнец вернулся. Не смог Пресветлый удержать его подле себя. И никогда не сможет, пока она жива.
Фархад распрямился, перехватив удобней один из найденных мечей. Спокойной, уверенной походкой отправился туда, где сражались люди и мехи. Именно в этот момент очередной взрыв обрушил еще один большой кусок стены. Обломки полетели вниз, а в пролом кинулся поток нападающих. Иржи и его люди были слишком слабой препоной на его пути…
– Отступаем, – заорала Мэри Лу. Из оружия у нее осталась только легкая сабля. Она ничем не поможет против мехов, которые всегда идут на гребне атаки. Сколько же их у бандитов Самума?
Бульшая часть, конечно, ни на что не годны, но они создают щит, за ним живая сила противника….
А с дальней стороны крепости тоже кипел бой.
И стало понятно – не выстоим! Не хватит сил закрыть сразу два прорыва. Неприступная Масада все же будет взята…
Она не сразу заметила. Такое вообще трудно заметить в миг начала. В миг, когда слабый синий туман только начинает струиться из самих камней крепости – блеклый и несерьезный в отсветах догорающего пожара. Он, наверное, появился, когда только обрушилась крепость, и враг штурмовал стену, пытаясь расширить пролом. Или позже, откликнувшись на голос хриплого рога, зовущего защитников в бой. Или что-то иное вызвало их из тени падающих стен. Они вышли из камня. Их призрачные силуэты слабо светились. В руках они держали мечи и копья.
Призрачная армия тех, давних защитников, тех, кто почти пять лет удерживал здесь римские легионы, снова шла в бой!
И там, где они проходили, наступала тишина. Удар призрачного копья – и замирал в нелепой позе «остановленный» механоид. Из него словно уходила вся магия. Взмах меча – и живой человек цепенел от ужаса. Кто-то сваливался, скрученный страхом, как арканом, кого-то рвало, как от яда, у кого-то кровь шла из ушей и глаз. Некоторые из видавших виды душегубов-самумовцев кидали оружие и рыдали, как дети, или бегали с криками прочь. Окрики командиров не имели действия. Привыкшие к анархии и битвам с живыми, бандиты спасали свои шкуры от тех, кто уже не боялся умереть и не имел тела. Атакующие дрогнули, отступили перед сплошной беззвучной волной призрачных солдат.
Мэри Лу опомнилась первой. Поднесла к губам рожок и протрубила сигнал для резерва, ожидающего своего часа в одном из нижних помещений крепости. Призраки не победят объединенную армию фанатиков и злодеев, но одно важное дело они сделали – выгадали для живых защитников время на передислокацию.
Морзянка – великая вещь в мире без электронных средств связи. И в том плюс, что противник ее не знает… скорее всего. В Форде быстро оценили этот удобный и простой способ передачи информации.
Резерв подоспел вовремя. Нападавшие сначала откатились обратно на насыпной вал, а после были сброшены и оттуда – залпами стрел и ударами вновь обретшей расчет катапульты. Призраки не вышли за пределы их Масады. Они остались оборонять ее сквозь время и пространство, встали в пролом, когда силы живых могли дать трещину. И не предали своего дома, своей крепости, сохраняя ей верность, как и прежде.
А потом наступил рассвет.
И когда лучи солнца стерли сумрак со стен Форта, с ним растаяли и силуэты призрачных солдат. Они исчезали, салютуя живым своим оружием с тем же достоинством, с каким приняли когда-то свою первую смерть.
И защитники крепости поняли – эта атака отбита. То, что победа еще далеко, тоже было ясно. Но рассуждать было некогда. Нужно действовать. Кто-то уже тащил мешки с песком и щебнем. Предстояло наскоро залатать проломы, чтобы завтрашняя атака, которая непременно состоится, не далась противнику так уж легко.
Среди занятых работой людей или тех, кто перевязывал раны, Мэри искала взглядом Фархада и не находила. То ли он погиб, когда обрушилась стена, то ли жив, но ушел с врагами. То ли он где-то в крепости, но не желает видеть ее…
Любой ответ мог быть правдой.

Глава 6

Все самые страшные вещи в жизни случаются неожиданно.
Можно ждать их, готовиться, замечать приближение, но удар все равно будет внезапным, в неожиданном месте, в то время, когда ты смежишь веки, отвернешься на секунду, задумаешься о мире…
Пост над змеиной тропой Казакова сдала уже минут двадцать назад. Брела медленно по коридорам, чувствуя, что с каждым шагом ноги становятся все более ватными. Вышла наконец к солнцу, к основному расчету, к проломам и слаженно работающим людям. Не знала, куда себя деть: хотелось тупо пялиться в одну точку и выговориться одновременно. Пошла на сорванный голос Мэри Лу и чуть не бросилась на шею той, которую еще несколько часов назад обвиняла в истеричности.
Та улыбнулась девушке:
– Живая! Я так рада, дорогая! – и сразу к делу снова. – Думаю, долго отдохнуть нам не дадут. Надо скорее подготовиться. Заделать провалы, подлатать мехов. И еще я Фархада видела. Он живой!
Маше тоже хотелось так много рассказать, но решилась она только на фразу:
– А Изам действительно был кротом. Но он уже никому ничего не скажет, сестренка. Куда поставишь? Я теперь стреляю хорошо.
– Пойдем клепать наших железных солдат, сестренка. Расскажешь, как это я успела обзавестись сестрой, – Говард подмигнула, – а стены тут уже живучий Иржи подлатает.
Тот тоже усмехнулся и кивнул.
Мэри командовала двумя мелкими механоидами, заставляя их оттаскивать и сортировать детали разбитых машин, и одновременно слушала Машину теорию о родстве душ.
– Не будем придираться, – наконец сказала Говард, – и теория выглядит достаточно стройной. Совпадают обстоятельства рождения и загадки в происхождении – безотцовщина, проще говоря. И способ доставки всех нас троих в эти неродные нам миры, и быстрая адаптация у нас с Мэй. И схожие свойства личности. Красиво. Родство крови, магия соли, тонем в месте, где не тонет никто. Совпадает и географическая составляющая. В общем, не научно, а скорее фантастически литературно. Но интересно и похоже на правду. На этом и остановимся. Знаешь почему? – тут американка подняла глаза на Машу. Чумазая от пыли, она сейчас казалась даже моложе своих лет. – Потому что я не против иметь такую сестру, как ты. Мне за тебя не стыдно.
Еще неделю назад Казакова бы завелась и почувствовала в тираде заокеанское высокомерное добродушие. Начала бы язвить и пикироваться с жаром. Но слишком уж многое произошло за эту неделю, чтоб не научиться отделять важное от срочного. Да и Мэри Лу не давала времени на размышления. Сунула Маше в руки несколько искореженных трубок и приказала:
– Дай ему команду. Любую.
Казакова выпучила глаза. Но Говард была непреклонна:
– Давай уже! Каждая секунда на счету!
И девушка сложила трубки наподобие паучка, скрутила середину проволокой, приложила для смеха сверху найденную только что шестеренку наподобие головы и просто сказала:
– Ходи!
К ее удивлению, комок проводков и трубочек зашевелил лапками, как живой паучок. Непонятно на чем держась, но завращалась шестеренка, и металлический хлам медленно пополз к ноге создательницы.
– Твой первый механоид, сестра! Да и для меня прямое доказательство твоей правоты, – подытожила Мэри Лу. И тут же поправила себя: – Так я теперь из большой семьи – две сестры и двоюродная мама, да еще и в России. У меня куча родственников, оказывается.
И засмеялась. Они с Машей смеялись вместе. А потом взялись за ремонт мехов. Новорожденный паучонок носился вокруг. Сестры перекидывались шутками, которые возникали из ничего, и смех, смех над сильно побитыми стенами крепости, смех не истеричный и не отчаянный, а живой, теплый, негромкий, звучал, как журчит ручей, наполняя жизнью берега. И вот уже кто-то запел тихо, кто-то подхватил. Кто-то заговорил с соседом, кто-то молча поднялся и принялся за работу. Жизнь и мир, побеждающие войну, тихая непоколебимая уверенность в собственной правоте, стоящая крепче, чем скала, уже охватывали Форт. Следы битвы, разрушений, пожарища стирались, уменьшались, уже не казались такими уж тяжелыми, обмытые смехом и песней. Крепость затягивала свои раны, обласканная солнцем и участием живых.
К полудню из кухни уже так пахло похлебкой, что Говард поклялась бы на чем и чем угодно, слюнки потекли наверняка и у ночных захватчиков. Не зря же они затянули свои молебные песни и забряцали колокольчиками с какой-то поспешной суетливостью, без обычного порядка и достоинства. Защитники же погрузили ложки в ароматный густой взвар, и вкуснее, конечно, они в жизни ничего в тот момент не помнили.
И вот тут-то оно и случилось.
Взвыло море. Тот самый рев, который разогнал несколько дней назад фанатиков Дария, сейчас звучал с умноженной силой. И Мэри Лу услышала в нем еще и ярость. На щеках Казаковой взыграли упрямые желваки, и женщина поняла – не только она слышит зло в этом реве.
Маслянистая синь воды заходила ходуном, задергалась и пошла пузырями, словно закипала. Только пузыри не доходили до поверхности и были гигантскими. Удерживаемые соленой поверхностью, они застывали в неподвижности у границы воды и воздуха. И можно было видеть, что шары эти не пустые внутри. Что-то бурое переливалось в каждом из пузырей, как будто гладь покрывается волдырями и фурункулами. Гигантские волны двигались по морю, но ни одна из сфер не лопнула пока.
– На Мертвом море не бывает штормов, – только и смогла произнести Маша.
– А это и не шторм, – хриплым голосом отозвался седоусый воин-бербер, Казакова не запомнила еще его имени. – Это новая беда…

«…Удивительно крепкий у меня череп! – думал Фархад. – Сознание от удара теряю, а кости целы, хвала отцу с матерью!»
Он пришел в себя и тут же сообразил – лучше, чтоб этого пока не замечали остальные. Он снова в лагере врагов. Верный палаш лежал рядом на земле, окровавленный, как и его хозяин. Не удалось долго скрываться. Орденские братья обходили раненых, перевязывали, отрывая на бинты полосы своих белых ряс, молились над умирающими, подбадривали живых.
Они все еще считали Фархада своим, надежно скованного силой пресветлого пророка. И кузнец не спешил их разубеждать. Молча дал перевязать голову худющему парню в одеждах послушника. Тот ловко справился и поднял руку для благословения, но Фархад, чтобы не юродствовать, застонал и попросил:
– Пить!
Лекарь счел воду важнее знаков и протянул кузнецу флягу. И тут же врачевателя окликнули другие раненые. Тот поспешил к ним, не довершив тайных знаков.
«Теперь я побуду глазами и ушами Форта, Мэриш, – улыбнулся своим мыслям Фархад. – А может, и кинжалом». Тут же рука потянулась к оружию: к воинам вышли Пресветлый и Самум. Оба в белых одеждах, оба с массивными золотыми знаками Спасителя на толстой цепи на груди. Только Дарий смиренно накинул капюшон на голову, а Самум так и не сменил полосатой повязки пустынника. Трое просветленных следовали за главными в лагере неотступно.
– Братья! Воины! – воскликнул Самум зычным, неожиданно красивым и сильным голосом для такого невзрачного существа, как он. – Вы – герои! И каждый, кто получил хоть царапину в ночном бою сегодня, получит от меня мешок золота, когда я сяду на престол в морской крепости! Это будет столица империи, а разрастется она до побережья великого западного и восточного океанов! Наша власть будет везде, где уместится нога взрослого воина. И каждый, кто войдет сегодня со мной в логово людей Сокола, станет моим наместником в области размером в сто полетов стрелы! Тот же, кто повернет назад без приказа, кто побежит в новой атаке назад, будет бегать всю свою жизнь, и дети его будут рабами слуг в моей империи!
– И не будет им покоя ни живым ни мертвым, – хором произнесли просветленные. – Не потерпит Спаситель предательства. Пресветлый отнимет защитную длань, и даже в смерти трусы будут страдать.
Тут же ударили цимбалы и тамбурины. Люди поспешно забормотали молитвы. У Фархада закружилась голова, и холод ударил в грудь. Он едва удержался, чтобы не запаниковать, предчувствуя рецидив: от одного взгляда Пресветлого кузнец мог впасть в безволие. Скорее склонив голову, Фархад зажмурился и стал перебирать в мыслях самые дорогие и яркие образы в своей жизни. Он загривком чувствовал, что сейчас, пока сидит с опущенными глазами, Пресветлый снимает с головы капюшон и устремляет глаза на войска. Мягкий взгляд, но от него стынет кровь и меркнет разум. Каждый, кто встретится с лучащимся омутом взгляда Пресветлого, теряет волю и себя самого.
– Спаситель милостив, – говорит Дарий тихо, но грохот барабанов не в силах заглушить его голоса. – Он готов принять в свои объятия прямо сейчас тех, кто не в силах больше ждать, кто не может сражаться или чьи раны слишком опасны. Придите, страдающие души!
– На колени! – рявкнули просветленные, и те, кто слишком устал или изранен во время штурма, кто уже не хотел богатства и славы, падали, обращая лица к пророку.
Он лишь смотрел, лишь протягивал руку к слабому – и тот со стоном падал на землю, уже навсегда. На лице мертвеца застывала счастливая улыбка. Фархад готов был поклясться, что в этот миг он видел, как что-то легкое, трепещущее, как большая бабочка, но полупрозрачное отделялось от сердца человека и устремлялось ввысь. Но вот остальное видели не все, в этом кузнец не сомневался. Потому что иначе не шли бы за Дарием и его господином на смерть и дальше сотни и сотни наивных и простодушных. Не многие бы хотели себе такой участи.
Нежное существо, оторвавшись от бренного тела человека-хозяина, поднималось к небу, но поднявшись на высоту чуть выше головы пророка, начинало биться и разваливаться на куски. Щупальца темного спрута цвета пустоты с миллионами тонких ног-нитей хватали душу и разрывали, скручивали, и наконец та исчезала совсем, как капля воды над горячим песком. Фархаду казалось, что он даже слышал стон растерзанной души. Но труп хозяина лежал с улыбкой на устах, и все вокруг думали, что он наконец-то счастлив. Одна, другая, третья, десятая, сотая бабочка исчезала в сетях ненасытного монстра пустоты, и он только разрастался, не теряя аппетита. И более того, с каждым проглоченным щупальца становились больше, длиннее. Они сеткой распластались над лагерем и тянулись в сторону моря.
– Нет! Нет, я не хочу, оставьте меня! – вдруг прервал обряд чей-то истошный крик. Все вздрогнули: один из только что стоявших на коленях засомневался. А может, увидел?
Но его крик уже не прервал роста паутины из пустоты. Она стремительно увеличивалась, удлинялась. И в тот момент, когда щупальца достигли побережья – это видел только Фархад, выпутавшийся из паутины чар Пресветлого, – море взревело.
– Он идет! Спаситель идет! Я вижу его! – воскликнул Дарий.
Синие воды вздымались, и с суши картина выглядела иначе, чем с высот Форта. Никто не видел бурых волдырей, очевидцам казалось, что воды расходятся чудесно и величественно. Без команды, без окрика все, кто верил в Спасителя, опустились на колени, и в благоговейном порыве и от коленопреклонения зашаталась земля, так велика была объединенная святая армия. Но не каждый, далеко не каждый склонился.
В самом центре моря возникло радужное сияние огромной яркости. Куполом вырастало оно, огромной волной. Словно тысячи радуг сошлись в одном месте и застыли, сверкая. Светило это двинулось к берегу, усыпанному валунами из лежащих ниц поклонников. И вот уже можно было видеть, как в центре сияния, все разрастающегося, разжигаемого, постоянно меняющегося цвета движется Он.
Его нельзя не узнать! Да, этот все понимающий взгляд, эта сила и покой. Колыхаются его серые одежды в такт шагам, и в такт шагам бьется сердце каждого, кто ждал. Все больше людей падают ниц или тянут к нему руки. Он же идет, сияющий, несущий свет, и возрастает, увеличивается вместе со светом. А за ним, в тени его серых одеяний кроются еще сотни и сотни существ. И каждый, кто видит их, исполняется надеждой: там все, кого потерял, там и ты будешь.
– Исполнилось! – выкрикивает Дарий и тоже падает на колени. Свет его глаз ничто по сравнению с силой идущего.
– Да, – вторит Самум, – Спаситель пришел, и теперь никто живой нам в крепости не нужен!
Слова главаря вывели Фархада из оцепенения, и он снова увидел то, что не замечали другие. А именно: кто шествовал за серой фигурой в балахоне.
Встав во весь свой огромный рост, Фархад поднял широкую саблю с песка и перехватил ее поудобнее…
…Из темных углов крепости снова выступили тени воинов. Встали все, кто погиб раньше и кто дрался этой ночью. Но не мужество теперь читалось на их лицах. Ужас проступал на них. Умоляюще глядели сильные воины на сестер. А те сами недоумевали.
– Новую беду зовут Спаситель? – уточнила ошеломленная зрелищем Казакова.
– Нет, козлоногие, – бербер ответил бесстрастным голосом. – От моего мира они не оставили даже камней. Не пускайте их. Не повторяйте наших ошибок.
– Точно! – воскликнула Мэри Лу, словно наконец-то разгадала давно решаемую загадку. – Точно! Не пускать!
Она схватила Казакову за руку и заговорила торопливо:
– Сестренка, хочешь ты или нет, но эти спасюки правы: ты – вестница! Только не вселенской благодати, а как раз наоборот. Поэтому собирайся и дуй домой через портал.
– Чего?
– Да даже не собирайся, просто уходи в наш мир, Маша! Уходи, закрой портал, ты же его открыла своими путешествиями. Я, конечно, могу ошибаться, но когда мертвые, наши добрые призраки снова вышли из небытия, дрожа от страха, я поняла: двадцатая глава Откровений. Пришествие Антихриста.
– Ты сама с собой разговариваешь? – Маша еще надеялась, что происходящее не настолько серьезно. Но американка не останавливалась:
– Дева на звере, объединение мира, восстание мертвых, маскировка под всеблагого и наконец, самое главное: он пытается прорваться в мир Терры. В наш земной мир. Ведь все три мира: Альтерра Мэй, мой Аррет и наша Земля – связаны, как мы с тобой, как сестры, не знающие друг о друге. И место Мертвого моря – переход из одного мира в другой. Теперь я понимаю, понимаю, зачем я здесь, а ты понимаешь, где тебе надо быть?
– Дома. – Никогда еще Казакова не говорила так уверенно.
– Да, на другом конце пневмопочты. Все просто – не будет тебя здесь, не сбудутся и остальные пророчества. Хотя бы временно. А мы тут повоюем еще. Для меня это уже личная война. За Родину. Так что давай, сестра, беги домой. Два механоида тебе в помощь. И… кто пойдет помогать закрывать портал? – Это она крикнула уже защитникам. – Билет в один конец, наверное.
– Я, – отозвался Иржи-«гном». – Надоело быть мажордомом. Пойду в герои. За свое отлаженное хозяйство.
– Я тоже, – бербер сделал шаг вперед. – Посчитаюсь с тварями за разрушенный мир моей семьи.
– А я просто люблю приключения, – мрачно пошутила теперь одинокая сестра-близнец.
– И я, – добавила Мэри Лу.
– Но нет уж! – тут же осадил ее «гном». – Ты, уважаемая, останешься руководить обороной, как ты ее называла, крепость нашу, Масада? Вот ею. Пошли, товарищи, в оружейную за боеприпасами.
Мэри Лу порывисто обняла Машу.
– Мы недолго были сестрами, правда? Я придумала нам название. Мы – терракотовые сестры. Как глиняные воины, вечно стоящие наготове у входа. Ты, я, Мэй… А еще тут псевдофранцузская игра слов. Ты знаешь французский? Ну да, откуда?! Ты же коммунистка необразованная… – только Маше хотелось плакать или у Говард тоже дрожал-таки голос? Конечно, дрожал. Но она продолжала играть роль веселого препода. Так было легче. Когда говоришь, приходится как-то упорядочивать мысли. И Мэри Лу все говорила, давала какие-то инструкции, шутила, убеждала, что надо просто продавить ткань мирового тоннеля обратно, про закон сохранения вещества, что раз уж тут семейная магия соли, то утонуть-то не удастся, и наши вытащат и отобьют назад, если не получится… Казакова слушала, кивала, обещала, верила и надеялась.
– И еще, я думаю, что Тот, в кого ты и я не верили до сегодняшнего дня, тоже будет на нашей стороне, – улыбнулась сквозь слезы американка. – Иначе зачем бы ему такие сложности с мироустройством нашей маленькой планетки, верно?!
– Ты, разумеется, не про того, который сейчас рвется в наши… миры? – уточнила Маша, хотя знала ответ.
– Разумеется, – повела плечом Мэри Лу, – он просто жалкая пародия на нашего. Обезьяна. Все, иди, сестра. Поезжай на втором механоиде. Первый пусть просто идет вперед. Береги тех, кого любишь. А то будешь, как я. – Две последние фразы она уже прошептала. Они казались слишком личными…
…Шар из света все рос, и Спаситель приближался уже к берегу. Его лицо все еще было спрятано в тени капюшона, но сердца адептов уже заходились в радостном пении. Чудо даже то, что великий Спаситель идет вот так просто и можно лицезреть его путь. И как бог, он несет свет, укутанный в серые ткани. Тайна под покровами. Счастье – увидеть его лик. Блаженство – уже рядом.
Фархад чувствовал, как каждый из белых стал натянутой струной, сжатой пружиной, стрелой на тетиве.
А Спаситель подошел к берегу. Два шага, два простых человеческих шага – и он ступит на твердую почву, неся с собой… Резко опали фалды плаща. Фигура качнулась вперед и остановилась, налетев на незримое препятствие. Нет, оно не было незримым. Стена соленой воды преграждала путь. Сейчас кузнец хорошо рассмотрел: все сияние, вся радужная красота шли от растекающейся по прозрачному куполу воды. Она играла в солнечных лучах. Она и не пускала. Только ли вода или что-то еще, делающее воду особенной и непреодолимой, не важно. Но Спаситель остановился. Протянул руку в благословляющем жесте, и вода застыла, став стеклянной стеной. Взмах другой руки – и мелкая сетка трещин покрыла стену с его стороны. Еще один знак благословения – Фархад замер в страхе. Щупальца цвета пустоты над головами людей рвались к своему главному хозяину. Они облепили преграду и пытались рвать ее, откалывая куски.
Кузнец взглянул на Дария. Пророк едва держался на ногах и словно истаивал, становился тоньше, прозрачнее. Его словно что-то высасывало изнутри: глаза и щеки запали, а плечи опустились вниз, как у стариков. Былое величие, горделивая стать исчезли без следа, но страшнее всего было выражение измученного, разом постаревшего лица: Пресветлый счастливо улыбался – как все, кого он отправил на встречу с их богом.
– Я понимаю, господин, я сделаю! Возьми! – прошептал Дарий трясущимися бесцветными губами. Мгновения его жизни были сочтены, это понял бы каждый. Но трясущимися руками, мгновенно покрывшимися темными старческими пятнами, он сотворил привычный для себя жест-взмах, и серое щупальце, видимое Фархаду, вонзилось в горло стоящего рядом Самума.
Главарь бандитов рухнул на колени с перекошенным посиневшим лицом, сжимая собственное горло. Паутина пустоты забилась сильнее, подкрепленная новой жизнью. Тут же сам Пресветлый упал бездыханным. Но две новые жертвы не помогли сокрушить преграду.
Покрытая инеем соли и трещин, она рухнула на мгновение, меньшее, чем вздох, и тут же вновь поднялась. Но и этого было достаточно, чтобы многим открылась ужасающая истина.
За стеной из эфира, воды и неведомых сил в одеждах из мрака стояла пустота. Та бездонная ненасытная пустота, в которой нет обратной стороны, и само понятие страха в самом ужасном его проявлении казалось бы радостью, потому что сохраняет хоть что-то от жизни и существования. Спрут, пожиравший души наивных членов Ордена Спасителя, мгновенно был втянут в безнадежную бездну, унося с собой и все еще бьющуюся бабочку Самума. В открывшийся проем реальности рванули, захлестнув волной, сотни безобразных тварей, покрытых шерстью. Они успели выбраться на сушу до того, как возникла новая прозрачная стена.
За ней вновь виделся тем, кто не потерял разум от ужаса, высокий человек с глазами, полными сострадания. В фалдах его серого плаща запутались образы потерянных возлюбленных и ушедших страждущих. Спаситель молча поднял руки к лицу и закрыл ими глаза. Покачал головой, отвернулся и двинулся прочь, к центру моря. Очень скоро соленые воды снова отливали яркой синью и безмятежностью.
– Спаситель не пришел. И он не Спаситель! Он чудовище! И вы – тоже! – Натянутая пружина лопнула, стрела полетела в цель. Трое просветленных выхватили из-под ряс автоматы. Короткие, легкие, которые можно спрятать в безразмерном рукаве святой одежды и потом держать одной рукой, когда раздаешь благословения. Встав спина к спине, гвардия светлейшего выдала очередь, надеясь усмирить бунт, но поздно. Не только охрана Дария носила автоматы.
Бунт – это бойня. Восстание – это бунт. Все белые рясы стали красными.
А большие рогатые бурые чудища уже неслись в сторону лагеря. С их морд и огромных когтей стекала вода, клыки обнажались в хищных гримасах. Первый ряд солдат даже не понял, что стал просто жертвой. Растоптанный и растерзанный мгновенно, взлетевший на рога и порванный когтями край не задержал козлоногих больше чем на минуту.
С высоты крепости Мэри Лу видела кровавую баню в лагере. Видела и то, что рогатым монстрам все равно, кто перед ними. Их единственная цель – уничтожить то, что движется.
– Я послала сестру на смерть! – ужаснулась она. Два меха и трое сопровождающих – недостаточно, чтоб дойти через строй козлоногих. – Но без этого не получится закрыть портал.
Решение пришло молниеносно:
– Друзья и братья! – выкрикнула она, обращаясь к защитникам Форта. – До сего дня мы защищали крепость и побережье, потому что они стали нашим домом! Но пришел час понять и увидеть: нам доверено большее! Мы – стражи порядка в целом мире. Не эти стены, не эти пески, а это море, вот что доверено нам держать в чистоте. Потому что оно – открытый вход, пуповина. Здесь сходятся пути и миры. И нам выпало держать оборону от нежити и мерзости. Оставим ли мы наш пост? Дадим ли пустоте и злу войти через открытые ворота? Моя сестра – ключ к воротам! Она запрет их, а все, что нужно от нас, – дать ей дойти до воды! Не дадим разбить чужакам все, что нам дорого, как глиняный черепок! Поможем захлопнуть дверь перед чудовищами из других миров!
Она ожидала чего угодно, но не тишины в ответ. И тогда уже спокойным голосом, потому что кричать бесполезно, Говард добавила:
– Я не могу вам приказывать, только прошу. Сама я пойду в любом случае. Мои самые близкие люди ушли туда, и я пойду помогать им остаться в живых, или завтра же буду с ними в вечности!..
…Козлоногие не стратеги, но сильные и жестокие твари. Идут напролом, пьянеют от крови, но меч и пуля и им несут смерть. Фархад ясно понял эту простую истину, когда увидел, как один из монстров дохнет, утыканный пятью мечами. Это придало кузнецу смелости. Бежать в панике прочь не в его правилах.
Чудовища гнали святую армию прочь от воды, прямо на стены Форта. А оттуда уже поливали паникующих огнем, и залпы катапульты направлялись в цепь бурых монстров. Скала и стены Масады неприступны, доберись до них, кузнец, и будешь спасен! А пока бежишь, еще не один козлоногий лишится рогов! Но тут Фархад не поверил своим глазам. Маленький отряд пробивался вперед, к побережью, навстречу смерти. Три воина и два меха. Им сделанных меха. Нет, воинов оказалось четверо. На плече железного солдата сидела женщина.
Кузнец принял отряд за послание помощи и рванул туда. Но зверская клыкастая тварь преградила дорогу. Смрад шел от мокрой шерсти, морда измазана в крови, чьи-то кишки висели на рогах. Фархад ударил первым, вложив в первый же выпад всю силу своих тренированных рук. Да, расчет оказался верным. Жесткая шкура, крепкие кости, отсутствие мозгов – с таким противником сражаться надо только такой же грубой силой. Фархад лупил наотмашь, зверь отмахивался лапой и даже схватил оружие за лезвие. Огромным усилием кузнец вернул себе саблю, распоров сухожилия твари. Та взвыла и встала на дыбы, зарычав. И тогда Фархад нанес ей смертельный удар в брюхо. Едва успел увернуться от падающей туши, тут же второй монстр ринулся к воину.
Маленький отряд заметил брешь в цепи козлоногих, а потом Казакова узнала и Фархада. Направила меха туда. Остальные тоже поняли ее намерения. Два механизма и трое воинов с автоматами шли против человеческого потока. Рассекали его, как камни горную реку. Только пена в этом потоке была красного цвета. Проносясь мимо Фархада на своем аппарате, Маша зажмурилась, чтобы не видеть, как посмотрит на нее кузнец-великан. Он ждет помощи, прорывается к своим, а она промчится мимо! Не сможет помочь, не протянет руку. Поймет ли, доживет ли добрый кузнец до понимания – неизвестно, но то, что взгляд его Казакова не забыла бы никогда, она знала. И потому зажурила глаза до боли, до белых сполохов под веками. Не оглянулась она и потом, когда уже спрыгнула с завалившегося от удара когтистой лапы механизма и помчалась в воду что есть духу.
Она не видела, что люди опомнились и стали сопротивляться. Не видела, как редела цепочка зверей. Как кровавые борозды тянулись от моря к скале, как насыпались валы из искалеченных тел. Как бывшие враги объединялись, чтобы выжить. Как бездумно и отчаянно перли козлоногие вверх, к скале, и как наступали на горы из трупов, чтобы подпрыгнуть и ухватиться за уступы величиной с ладонь, и, оттолкнувшись копытами, закидывали свои тела дальше, выше, к ощетинившейся копьями крепости. Она не знала, кто остался жив в этой битве. Но она надеялась, что есть на свете справедливость.
Тяжесть соленой воды ухватила кандалами ее ноги, и Казакова упала лицом вниз прямо на отмели. Камнем пошла на дно. Едва успела закрыть глаза.
– Девушка, вы таки имейте совесть! Не брызгайтесь! Вы же не одна тут купаетесь! – услышала она возмущенный визгливый голос над ухом. Над поверхностью вечно спокойного Мертвого моря витали веселый детский гвалт и причитания еврейских мамочек.

Эпилог
Терра Мария

Кудрявый большеносый мужчина средних лет, с характерным животом, в ярких пляжных шортах – типичный представитель избранного народа, коих здесь пруд пруди, но все же меньше, чем туристов, – осторожно, но крепко вел Машу за локоть. Густой рассол Мертвого моря его ноги выталкивал, за ее колени цеплялся. Пышнотелые бывшие красавицы, занятые собой и своими чадами, даже оторвались от активного воспитания своих разновозрастных чад и домочадцев, чтобы посмотреть на странную девицу, вздумавшую купаться в армейском комбинезоне. И что мальчик нашел в этой девочке? Куда его мама смотрит? Но Казаковой было все равно. Мозг автоматически отмечал окружающие детали, но на эмоции сил уже не оставалось. Маша понимала, но не больше. Она выбралась. За ней никто не последовал. Здесь ее почему-то встречали. Это не Баскунчак.
– Вы почему так долго? – то ли упрек, то ли забота в голосе. Но какой чистый русский язык. И все вокруг говорят тоже по-русски. – Вас тут уже заждались. Рабби Мэтр должен лететь самолетом сегодня в Рейкьявик, затем в Россию, но сначала надо решить вопросы с вами и почтенной Мириам. А вы так долго! Садитесь же скорее, госпожа, и поедем.
Встречающий сделал кому-то знак, и тут же маленький паркетный джип, хулигански распугивая отдыхающих, подкатил к самой кромке воды.
– Садитесь, переодеться и поспать сможете по дороге, – водитель был удивительно похож на седоусого бербера, с которым Маша рассталась несколько минут назад. Только моложе и лакированнее, что ли. Слишком чистый и ухоженный. – Правда, тут ехать недалеко.
Маше многого и не надо было. Она даже переодеваться не стала. Заснула душным сном без сновидений сразу же, как только тронулась машина. Последней сознательной мыслью сверкнуло: «Я их понимаю, потому что на руке браслет-переводчик».
Переодеться все же пришлось. В израильский госпиталь, где все таблички предупредительно написаны на четырех языках, в грязной одежде не пропустили. Бюрократия убедила Казакову лучше любого другого доказательства, что она в своем родном мире. Хоть и не дома.
В палате, куда ее препроводили, находились трое. Двое мужчин и маленькая сухонькая женщина. Она лежала на кровати, опутанная трубками и проводами. Закрытые глаза, почти не видно дыхания. Лицо женщины показалось Маше знакомым, осталось только вспомнить подробности. Один из мужчин, постарше и попроще, сидел на краю кровати больной и держал ее за руку. Второй, высокий, крупный с бугристыми мышцами, которые не скрывал даже дорогой классический костюм с зеленоватым отливом, стоял у окна и смотрел на улицу, с удовольствием, надо отметить.
Все вокруг было уставлено цветами и зеленью. Рядом, в изголовье, журчал маленький фонтан. Не палата, а лесная поляна, подумалось Маше.
– Равви? – Провожатый с почтением поклонился. – Она доставлена. Можно войти? – Тут же он скрылся за дверью, а мужчины смотрели на Казакову. Изучающе.
«Что-то не так с глазами у второго. Они, похоже, желтые, – отметила по журналистской привычке девушка. И тут же улыбнулась: – Начинаю оживать».
Ее улыбка сломала лед. Желтоглазый достал из нагрудного кармана темные очки и надел, чтоб не смущать девушку. Второй, седой, с нежностью, большей, чем просто осторожность, уложил руку больной на постель и встал для приветствия.
– Подожди, глава, – остановил его желтоглазый, – твои объяснения займут слишком много времени.
В мгновение ока он оказался перед девушкой и прикоснулся к ее лбу. Холеная на вид рука его оказалась шершавой и сухой, как кожа ящерицы.
И тут же в сознании Казаковой словно разбились тысячи калейдоскопов. И из их осколков сложились картины, каждую из которых не опишет и книга в две сотни страниц. Упорядоченное, его законы, боги, жители, битвы, люди и герои, враги и друзья, альянсы и предательства, закрытые миры и силы Хаоса. История одной маленькой хранительницы, которая, потеряв все, получила за верность второй шанс и ношу новых страданий и испытаний. История ее сына и его смерти. Орден Равновесия и его борьба. Мириам, Кали, Мэй, Говард. Их дар, их способности и зов крови иных миров. История Маши.
Разноцветные осколки скручивались в огненные нити, и все они сейчас тянулись к Машиному сознанию, сплетались в толстый яркий канат знаний и ответов. А сам он пылал вопросом: «Ты станешь в пролом? Ты возьмешься поддержать обессиленные руки? Ты послушаешь голос крови?»
– Да, – ответила Маша. – Еще неделю назад я сомневалась бы и думала. Сейчас – да. Просто да. А я теперь могу спросить?
– Три вопроса, как обычно, – пошутил Мэтр. – А то я опоздаю на самолет.
– Если мой отец погиб здесь, то как он оказался на Альтерре, да еще и в образе дэва?
– Мириам его очень любила и не отпустила даже в посмертии, силой материнской любви он и не умер, пока ты не избавила его от мук. – Равви, похоже, тоже был в курсе всего.
– Масада на Аррете устояла?
– Да. – Это уже желтоглазый великан подал голос. – Козлоногие ее попортили, но их слишком мало пробилось в этот мир. Осажденным удалось добить тварей по одной. Фархад погиб. Твоя сестра пытается найти средства оживить его, вспомнив про опыты Франкенштейна. И держит оборону вашего закрытого мира на внешнем рубеже Упорядоченного.
– А Мэй?
– В ее ведомстве граница магии внутри вашей тройственной системы. Сидит у ворот моря с мечом справедливости в руках. Такая же прекрасная и бессмертная, как героини ее любимых китайских легенд.
– Я их еще увижу?
– Это четвертый вопрос. Теперь ты ответь: как стоящей между мирами хранительнице со смешанной кровью, своей для Терры и Упорядоченного, тебе известна причина закрытости вашего мира?
Казакова задумчиво посмотрела в окно, а потом спросила у Мэтра:
– Это Иерусалим, да? В какой стороне Старый город?
– Там, – рукой указал равви.
Больше говорить она не стала. Ей, дерзкой в бабушку, показалось забавным, что никто из великих мужей и существ здесь не догадался об элементарном. Это же как воздух: пока дышишь – не замечаешь, а побудь без него – почувствуешь, как много он значит.
– Ладно, – прервал молчание Орлангур. – Я покидаю вас, формальности вы уладите сами.
– Конечно, что может быть естественнее, чем русская внучка, переехавшая на постоянное место жительства в Израиль ухаживать за своей больной бабушкой. С вашей мамой будет посложнее, но, как гласит еврейская мудрость: «Если проблему можно решить с помощью денег, то это не проблема, это расходы». И еще, Мария, не уходите от Мертвого моря больше чем на сто километров. А то иврит вам придется учить по-настоящему: браслет дальше не действует, поверьте специалисту.
Орлангур уже собрался уйти, через дверь, подобно человеку. Но Мириам открыла глаза. Ясные и удивительно яркие для пожилой женщины карие глаза заиграли на еще бледном, осунувшемся лице. Она сразу увидела Машу:
– Гузаль шали! девочка моя! – только и произнесла она.
– Лассия! Срок твоего испытания истек, – позвал Орлангур. – Ты можешь вернуться в Хьевард. Земля уже затянула раны, и новая поросль дубов у ручья нуждается в деве-защитнице.
– Я уже полюбила финики, великий, – отозвалась слабым голосом Лассия.
Приборы и датчики верещали как безумные. Пациентка вышла из комы, и топот приближающегося персонала уже слышался. Людская суета – лучшая маскировка волшебным существам и их уходу…